Глава 13

— Послушайте меня обе! — встревает Ник. — Во-первых, Кристина, даже я вижу, с тобой что-то происходит, мы поговорим об этом. Во-вторых, Серафима, тебе сложно не меньше, чем маме, тебе кажется, что кроме папы тебя никто не понимает. А тот факт, что мама и папа почему-то расстались и больше не хотят жить вместе, вообще не поддается никакому объяснению. Я могу сказать только одно, прошу, услышьте! Научитесь договариваться. Неправильно жить в вечном конфликте, не хочу о грустном, но мы не знаем, насколько наша жизнь будет долгой.

— Тогда и ты, Ник, послушай! — нежно произносит Сэм. — Не нужно воспитывать меня, для этого у меня есть папа.

— Воспитывать? — улыбаясь, переспрашивает Ник. — Даже не думал об этом, всего лишь делюсь опытом на правах человека, который вдвое старше тебя. Так что дружно выходим из обороны, складываем оружие и садимся ужинать. Но прежде просим прощение друг у друга, не забыв сказать: «Я тебя люблю».

Дочка демонстративно цедит сквозь зубы.

— Люблю тебя, мамочку.

Обнимаю в ответ дочь.

— Люблю тебя, мелкая вредина! Прости, ладно?

Серафима вырывается из моих объятий, уходит в свою комнату. Непробиваемый ребенок. Хлопок двери — её фирменный ответ на всё, с чем она не согласна. Этот звук повисает в воздухе, как ворона на проводах: ни туда ни сюда, просто сидит и смотрит.

Скрепя зубами, начинаю расставлять тарелки на столе. Так хочется отлупить дочь, наорать на бывшего за дурное влияние на Сэм. Разбить бы пару этих самых тарелок. Фарфоровых, белых, из IKEA, которые мы покупали вместе с Ником в тот день, когда он впервые остался у меня ночевать и утром захотел яичницу, а жарить было не в чем.

— Если можно, мне совсем немного, — устало говорю я, заметив, как Ник наполняет тарелки едой.

— Хорошо, как думаешь, Серафима выйдет к нам?

— Пусть только попробует не выйти…

— Крис, ну хватит. Серафима еще не насладилась тем, что у нее есть папа. Уверен, что отправь ты ее на каникулы в Сочи, через неделю будет звонить, спрашивать, когда ты приедешь. Дочки всегда тянутся к маме.

— Почему она не хочет наслаждаться твоим обществом? Раньше же было все хорошо, — начинаю плакать я. — Почему она изводит меня, тебя?

Ник подходит ко мне, заключает в объятия.

— Потому что раньше она тосковала по отцу и видела во мне его. А теперь наверняка считает предательством все это. Она просто не знает, что помимо любви к папе есть и другая любовь. Тебе надо поговорить с ней об этом. Поговорить с Дмитрием, вам троим надо выстроить хорошие отношения.

Крепко сжимаю его спину плотным кольцом своих рук.

— Я тебя так люблю. Но мне кажется, тебя не достойна.

— Прекрати говорить глупости. Я тебя сильно люблю, ты у меня умница, обязательно найдешь слова для дочки, которые восстановят ваши отношения.

— Давай ужинать, паста наверняка покрылась уже коркой льда.

— Мы можем подогреть ее в микроволновке, хочешь? — ласково предлагает Ник, продолжая меня обнимать.

— Нет, мне не надо.

Паста действительно остыла. Я ковыряю вилкой макаронину, сворачиваю её в спираль, разматываю обратно. Ник ест молча, аккуратно, как всегда. Даже злится — и то красиво. Я смотрю на его руки: чистые, ухоженные, без единой мозоли. Ногти подстрижены ровно. Руки Димы были другие — шершавые, с мозолями от канатов и штурвала, с въевшейся в кожу солью, которую никаким мылом не отмыть. И я ловлю себя на мысли, что помню его руки лучше, чем руки человека, который сидит напротив. Это не к добру.

После ужина решаюсь рассказать о своих проблемах. Увожу Ника на террасу, закрываю за нами дверь. Не хочу, чтобы Серафима подслушивала, пусть даже ненамеренно. Дверь закрывается мягко, без щелчка — Ник смазал петли на прошлой неделе, когда Сэм жаловалась, что скрип мешает спать. Вот он: смазал петли, чтобы моему ребёнку было тихо. А я даже не поблагодарила как следует.

— Я не знаю, как начать, — бубню я, сидя в кресле, — поэтому скажу как есть. Я все еще замужем.

— Выглядишь так, как будто только узнала об этом, — говорит он, улыбнувшись.

Я опускаю глаза.

— Я забыла, что замужем. Мы так давно расстались, что мне казалось, мы в разводе.

Несколько секунд Ник молчит. Потом ставит бокал на перила — аккуратно, как человек, который очень не хочет его разбить. Улыбка исчезает. Не сразу, а как-то по частям: сначала губы, потом глаза, потом вообще всё лицо становится другим, чужим, незнакомым.

— Забыла, — повторяет он. Не спрашивает. Констатирует. — Кристина, мы планируем свадьбу. Мы выбрали дату. Мы заказали... Господи, мы же выбрали цвет скатертей. А ты — забыла?

— Ник, я...

— Нет, подожди. — Он поднимает руку, и этот жест останавливает меня сильнее любого крика. — Ты забыла, что у тебя есть муж. Муж, Кристина. Не просроченный абонемент в фитнес-клуб. Не неоплаченный штраф. Муж.

Я открываю рот и закрываю. Внутри всё сжимается, потому что он прав. Он абсолютно, невыносимо, жестоко прав. А ещё — он никогда так со мной не говорил. За два года. Ни разу. Ни одного раза. И от этого нового, незнакомого Ника мне страшнее, чем от любого Диминого крика.

— Что с тобой происходит? — продолжает он, и теперь в голосе не злость, а что-то хуже злости: растерянность. — Про алименты слышала? Как минимум ради денег для дочери можно было заняться этим раньше. Потом, приехав в Сочи, неужели не возникло мысли подать документы? Вы же прилетели в пятницу. Пятница, Кристина! Ты видела его, общалась с ним, и ни разу — ни разу! — не пришло в голову, что вы всё ещё муж и жена?

Молчу в ответ. Мужчина делает глоток вина. Я перевожу взгляд на раскрытое окно. Ночной город переливается огнями, шумные улицы, кажется, не собираются засыпать, несмотря на поздний час. Голова болит от лишних шумов и переживаний. Почему нельзя взять в руки пульт и убавить громкость города?

Где-то внизу гудит магистраль, и я думаю: вот если бы Дима был здесь, он бы не молчал. Он бы орал, хлопал дверьми, швырял вещи. И мне было бы легче, потому что к крику я привыкла, я выросла в нём. А эта тихая, аккуратная ярость Ника — она пугает. Как будто внутри него кто-то перевернул страницу и обнаружил, что половина книги написана на другом языке.

— Я так понимаю, с разводом какие-то сложности, раз на тебе весь вечер лица нет?

— Да, мне нужно лететь в Сочи, причем неизвестно на какой срок. Потому что не разводят у нас просто так, если имеются несовершеннолетнолетние дети. Надо подать заявление по месту регистрации, чтобы быстрее назначили слушание, потом нам дадут время подумать... Я больше чем уверена, Димон захочет, чтобы Сэм жила с ним. А я уверена, что она хочет того же! — раздраженно пересказываю я полученную информацию.

— Давай я подключу своего адвоката? Надавим на него, например, заявим права на дом и яхту.

— Не хочу устраивать шоу. Попробую договориться.

— Смотри сама. Ладно, раз все так складывается. Решай с работой и лети в Сочи, не скажу, что для меня важен штамп в паспорте, просто твоего бывшего слишком много в последнее время.

Ник замолкает. Смотрит на город, потом на меня, потом снова на город. Ветер с улицы шевелит его волосы, и в полумраке террасы он вдруг выглядит старше своих лет. Мне хочется сказать ему что-нибудь — «прости», «я дура», «всё будет хорошо» — но каждое слово кажется фальшивым, как пластиковый цветок на бетонном подоконнике.

Он первым нарушает тишину.

— Знаешь, что самое смешное? — говорит он тихо. — Я ведь хотел сделать тебе предложение красиво. С кольцом, с видом на Москву-реку, с теми самыми скрипками, которые ты любишь. А теперь сижу тут и узнаю, что девушка, которую я собирался назвать своей женой, уже чья-то жена. И не знаю, плакать мне или смеяться.

У меня перехватывает горло. Открываю рот, но из него не выходит ни звука.

— Не надо, — машет он рукой. — Не извиняй. Иди раздобудь развод. А я пока... подумаю.

Ник наклоняется и целует меня в губы. Тепло его тела магически действует на мой разум, проблема развода уже не кажется не разрешимой. Но где-то под кожей, в том месте, где живут настоящие мысли, сидит страх: что если он «подумает» и решит, что я не стою всей этой истории?

Вдыхаю аромат его одеколона. Тело инстинктивно тянется ближе к его рукам.

— Если это все новости, пойдем спать? — нежно шепчет он, запускает руки под мою блузку, водит пальцами по спине.

— Думаю, с тебя хватит новостей на сегодня, — устало смеюсь я, чувствуя, как на глаза наваливается усталость.

Бессонница, так долго мучившая меня, этой ночью испарилась. Стоило мне приклонить голову на руку мужчины, который сейчас лежит рядом, окутывая меня одеялом своей любви и нежности, как глубокий сон впихнул меня в мир грез, не оставив шансов на сопротивление.

Но перед тем как уснуть, в последней вспышке сознания я думаю: он сказал «подумаю». Не «всё в порядке». Не «мы справимся». «Подумаю». И это слово висит где-то между рёбрами, как заноза, которую нельзя вытащить, не поранившись.