Глава 23

На пороге стоял Никита. Я замерла, увидев, что он не один. Он целовал незнакомую женщину, жадно расстегивая ее рубашку. Брюнетка первой заметила меня и вздрогнула. Никита сначала посмотрел на нее, потом перевел взгляд на меня.

Никита смотрел на меня с легкой улыбкой, но его взгляд был напряженным, словно он ожидал чего-то. В его руках незнакомка, брюнетка с длинными волосами, небрежно перекинутыми через плечо, обвивала его талию. Она не выглядела застигнутой врасплох, а скорее наслаждалась моментом.

Я стояла в дверях и смотрела мимо них — в квартиру, которую знала наизусть. Прихожая. Крючок для ключей, который Ник прикрутил на уровне моего роста, потому что я не доставала до верхнего. Полка для обуви. На полке — туфли. Чёрные лодочки, тридцать восьмой размер, не новые, носок слегка потёрт. Я ношу сороковой. Эти — меньше. И кто носит лодочки в гости к «лучшему другу»?

Из ванной тянуло чем-то цветочным — не Никин «Old Spice», не его гель для душа со вкусом мяты. Я знала каждый флакон на его полке, потому что сама их расставляла. Этот запах был чужой. Сладкий, тяжёлый, как будто кто-то вылил полфлакона и не потрудился проветрить.

На кухне — гранитные столешницы, серый кран, посудомойка, которую Ник выбирал три недели. Всё как всегда. Только у двери на балкон стояли тапочки. Розовые, с помпоном, тридцать шестой размер. Меньше. Всегда меньше.

Я перевела взгляд на спальню — дверь была приоткрыта. Коричневое покрывало идеально натянуто, подушки взбиты. Странно. Ник никогда не заправлял постель. За восемь лет — ни разу. Я знала это, потому что каждое утро заправляла за него, когда оставалась ночевать. А сейчас — заправлено. Или это была она.

— Прости, что испортила твой сюрприз, — сказала она, слегка наклонив голову и приподняв уголки губ. В ее голосе слышалась искренность, но что-то в ее поведении выдавало, что она знала, что делает.

Я почувствовала, как внутри меня поднимается волна раздражения. Хотелось выбежать прочь, но гордость не позволяла. Я выдавила из себя фальшивую улыбку.

— Ой, какие глупости, — произнесла я, стараясь звучать уверенно. — Это я не предупредила о визите.

Никита продолжал наблюдать за нами, его лицо оставалось непроницаемым. Я ждала его оправданий, банальной фразы, которая бы сняла напряжение, но ничего не происходило.

— Я Эльвира, лучшая подруга Никитоса, — представилась брюнетка, протягивая мне руку. —Расслабься, я тебе не соперница.

Внутри меня все похолодело. Что за сюр?

— Я вижу, — холодно ответила я, отводя взгляд.

Я посмотрела на руки Ника — чистые, ухоженные, ногти подстрижены ровно, кожа гладкая. Он moisturises, я знала, каждый вечер после душа. И вдруг вспомнила руки Димы — шершавые, с мозолями от канатов, с въевшейся в трещины солью, которые ничем не отмывались. Руки, которые пахли морем и бензином, а не кремом из тюбика. Странно, что я думала о Диме именно сейчас. Может, потому что он никогда бы не стал извиняться. Он бы просто сказал: «Я хотел, чтобы ты знала». И всё. Без слёз, без раскаяния. Без «лучших подруг» в розовых тапочках.

Я думала, мне станет хуже. Странно — стало легче. Будто кто-то наконец сказал мне правду, которую я знала, но не хотела слышать. На тумбочке в коридоре стояла ваза с ландышами. Я дарила ему ландыши каждую весну. Он их ненавидел — слишком простой цветок, говорил. Значит, ландыши были для меня. А розы — для неё.

Гордой походкой я прошла мимо них, стараясь не смотреть на Никиту. Изящно подхватив туфли, я вышла на лестничную площадку и направилась к лифту.

Спустившись на первый этаж, я поняла, что оставила в его квартире сумку и телефон. Раздумывая, бросить все или вернуться, я с трудом сдерживала слезы. Внезапно двери лифта раскрылись, и передо мной появился Никита с моими вещами в руках.

Он молча протянул мне сумку и плащ. Я не говоря ни слова, обула туфли и взяла вещи из его рук.

— Ты не собирался извиняться, да? — спросила я, стараясь скрыть дрожь в голосе.

Он кивнул, глядя на меня с каким-то странным выражением лица.

— Да, я должен был рассказать, но не думал, что ты поймешь, — тихо сказал он.

— Правильно думал, — ответила я, стараясь не показать, как сильно это меня задело. — Что с тобой, Ник? Я ради нас, а ты…

Не договорив, я резко развернулась и вышла из подъезда.

На крыльце я остановилась. Воздух Москвы — выхлоп, мартовский ветер, мокрый асфальт. Я стояла и дышала. Не плакала. Дышала. Медленно, как после долгого бега, когда лёгкие горят и нужно несколько секунд, чтобы понять — ты ещё жива. Одевалась я медленно: сначала пальто, потом шарф, потом сумка на плечо. Медленно, потому что знала: если поймаю его взгляд — расплачусь. А плакать перед ним больше не хотела.

Эльвира стояла в коридоре за его спиной. Не убежала, не спряталась. Стояла у стены, прижимая туфли к груди, как щит. Я на секунду встретилась с ней взглядом. Она не была злой. Не была победительницей. Она была испуганной. Я подумала — она тоже жертва. Другого цвета, другого размера, но жертва. И мне стало не жалко ни себя, ни её. Ни его.

По дороге домой я пыталась сдерживать слезы, но они все равно предательски текли по щекам. Я не могла поверить, что все это происходит со мной.

Моя постель все еще помнила его запах. Я легла в комнате Серафимы и обняв подушку наконец дала волю чувствам. Мне было обидно за наши разорванные отношения. Я так старалась быть хорошей для него. Терпела нападки Смирнова и его матери.

Ради чего?

Мой мир рухнул в считанные секунды. Впереди темно и пусто. Экран телефона ожил оповещая о новом сообщении.

Ник.

«Малышка, не придумывай глупостей. Я люблю тебя и хочу создать с тобой семью. Ничего страшного не произошло.»

«Пошел на..й» — написала я в ответ.

Потом я позвонила маме. Без объяснений, без предисловий.

— Мам, можно я приеду на пару дней?

Она не спросила почему. Услышала голос и всё поняла — мамы так умеют.

— Приезжай, доченька.

Три слова. Три слова, которые работают лучше любой терапии, лучше успокоительных, лучше вина. Я положила телефон и сидела в тишине, слушая, как тикают часы на стене и гудит холодильник на кухне. Сэм в школе, квартира пустая, и я одна с мыслью о том, что жизнь, которую я строила как карточный домик, только что просела от одного сквозняка. И вместо паники — странное, тихое облегчение. Как будто я наконец перестала врать самой себе.