Глава 30.

Я неуверенным шагом подошла к Димону и обняла. Он не обнял меня в ответ, но я почувствовала, как он боролся с самим собой. Его обнаженная кожа пахла пихтой и чем-то пряным, едва уловимым запахом. Мне хотелось сильнее прижаться, хотелось поцеловать его… Черт, я хотела близости с ним.

Смирнов тяжело вздохнул и отстранился.

— Уходи.

Одно слово. Шесть букв. И всё.

Я стояла в коридоре, прижимаясь спиной к стене. Обои были прохладные, шершавые — я чувствовала их лопатками через тонкую футболку. Где-то в глубине дома тикали часы. Тик. Тик. Тик. Как метроном, который отсчитывал секунды, пока я пыталась вспомнить, как дышать.

Пихта. Он пах пихтой. Не «Old Spice», не дорогим парфюмом, не стиральным порошком с ароматизатором «морской бриз». Пихтой. Дёгтем. Морской солью, которая въелась в кожу так глубоко, что никакой гель её не вымоет. Запах, который я узнала бы с закрытыми глазами на вокзале, в аэропорту, в толпе — где угодно.

И я стояла в коридоре, спиной к стене, и думала: вот так, наверное, чувствует собой человек, которого вытащили из воды, а потом бросили обратно. Только он сам себя бросил. Одним словом. Шестью буквами.

Я посмотрела в его глаза. Он, может, и простил меня, но второго шанса для меня не будет. От осознания собственной глупости стало больно, и слезы снова полились из глаз. Смирнов выдержал мой взгляд и лишь потом отвернулся, делая вид, что очень занят приготовлениями ко сну.

— Спокойной ночи, — сказала я, прежде чем закрыть за собой дверь.

Окно было старое, деревянное, с облупившейся краской на раме. Я помнила его — мы вместе красили, когда мне было девятнадцать. Дима тогда пролил банку на ступеньки, и мама неделю ходила с жёлтым следом на подошве тапка. «Хоть бы выкрасил мне тапки заодно», — ворчала она. А мы смеялись, и Дима мазнул ей краской по носу.

Море было чёрным. Не тёмно-синим, не «иссиня-чёрным», как пишут в романах, а именно чёрным — как дыра, в которую можно упасть и не выбраться. Фонари на набережной рисовали на воде жёлтые дорожки, и чайки — чёрточки — пересекали их, не замечая. Где-то внизу, у причала, натянуто гудел канат, привязанный к яхте Димы. Я слышала этот звук даже через окно. Привычный, низкий, как нота на виолончели — той самой, на которой Сэм играет Шумана.

Я вспомнила первую ночь. Мне было семнадцать, ему — восемнадцать. Мы забрались на крышу его гаража, потому что внизу спала его бабушка, а у нас не было другого места. Он положил свою куртку — ту самую, тёмно-синюю, с якорем на брелоке — мне под голову, и мы смотрели на звёзды, которых в Сочи видно больше, чем где-либо. Он спросил: «Не холодно?» — и я соврала: «Нет», хотя мурашки шли по всему телу. Потом он поцеловал меня, и я поняла, что никогда в жизни не буду так напугана и так счастлива одновременно.

Сейчас я сидела на подоконнике, свесив ноги в темноту, и думала: а что, если бы он тогда не поцеловал? Что, если бы я ушла с той крыши, так и не узнав, как это — быть с ним? Я бы прожила жизнь без этого запаха пихты, без шершавых ладоней, без звука каната у причала. И, может быть, была бы счастлива. Другим счастьем. С Ником — с его выглаженными рубашками и «Old Spice» и кофе, который он варит идеально, с пенкой, как в учебнике бариста.

Но я сидела на подоконнике, и тело помнило. Не разум — тело. Плечи помнили его руки. Губы помнили его губы. И этот запах — пихта, дёготь, соль — он не стирался. Восемь лет. Двенадцать тысяч чашек кофе с другим мужчиной. Четыреста приготовленных ужинов. Две тысячи поцелуев в висок — мягких, аккуратных, правильных. И ни один из них не стёр пихту.

Моя спальня была в отдаленной части дома, окна выходили на море, я открыла окно и, свесив ноги, рассматривала ночной город. Мыслей было много, я мысленно я возвращалась в тот день, когда приняла решение уехать в Москву. Я пыталась понять себя.

Я всегда была смелой и отчаянной. У меня было много увлечений: скалолазание, танцы, парусный спорт и даже гимнастика. Выйдя замуж, все это отошло на второй план, в главных ролях стали готовка и уборка.

Я тоже любила проводить время с Сэм, но мне казалось, я теряю себя. Мне нравилась мысль, что Дима тянет меня ко дну, что обязательно надо уехать и начать жизнь с чистого листа. И я уехала на подаренном папой билете, оставив записку на столе.

Сейчас я ни о чем не жалею, мне нужно было пройти этот путь, чтобы наконец взять ответственность за свою жизнь в руки. Но Дима… Нельзя было так с ним.

До утра я проворочалась в постели без сна. Несколько раз я останавливала себя от попыток пойти к Смирнову и, прижавшись, уснуть.

Я вставала три раза. Три раза доходила до двери, клала руку на ручку и стояла так, слушая тишину дома. Один раз я услышала, как он кашляет — глухо, сдавленно, как будто прятал звук в подушку. И я убрала руку. Потому что если бы я вошла, я бы не вернулась. А мне нужно было вернуться. В Москву. К Нику. К квартире на Фрунзенской, к кофемашине Bosch и к плюшевому медведю с оторванным глазом.

Четвёртый раз я не встала. Просто лежала и смотрела в потолок, где от уличного фонаря дрожал свет — дрожал, как от пламени свечи. И я подумала: вот так, наверное, и живут. Лежат рядом, в разных комнатах, разделённые стеной и восемью годами, и каждый смотрит в свой потолок, и каждый думает об одном и том же. Но не встаёт.

Он любил меня даже после моего отъезда.

Утром Смирнов уехал рано. Мы с Сэм изучали новый для себя район, а после обеда поехали в гости к Кате и девочкам.

Я слышала, как он гремел ключами в прихожей, как хлопнула дверь. Потом — звук мотора, шуршание шин по гравию. Я лежала, уткнувшись лицом в подушку, и подушка пахла не им, а стиральным порошком, и от этого стало легче и хуже одновременно.

На кухне он оставил кофе. Чёрный, в турке, как всегда — Дима не признавал кофемашин, говорил, что автомат убивает душу напитка. Рядом лежала записка: «Буду к ужину. Сэм в школу не надо, каникулы». Ни «спасибо», ни «прости», ни «оставайся». Чистая фактура. Как будто и не было ночи, когда я обняла его и он сказал «уходи».

Роман все еще был в тяжелом состоянии, я восхищалась самообладанию подруги. Она так сильно верила в хороший исход, что, не жалея себя, пропадала в больнице. Сегодня она была дома с девочками, и мы с Сэм зашли на чай.

— Кристин, я всегда знала, что ты не заслуживаешь Димона, — сказала Катя после моего монолога.

— Спасибо!

— Прости, но ты свалила на восемь лет, а он был здесь. Вокруг него крутились разные женщины, но он упорно шел к своей цели. Он хотел доказать тебе, что ты ошиблась. Но в какой-то момент он успокоился и стал жить для себя.

— Я скучала по нему, поэтому оборвала все концы, сожгла мосты.

— С другой стороны, не уедь ты тогда, кто знает, как все бы сложилось у вас…