Глава 37

— Что потом? Кристина, секс с бывшим — это, конечно, хорошо и очень приятно, но дальше-то что? — голос в моей голове не переставал задавать мне этот вопрос в течение всего дня.

Я сидела за столом в маленьком кафе на краю города, где мы с Димой когда-то встречались. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в теплые оттенки оранжевого и розового. Я сбежала из дома под предлогом неотложных дел в литературном кафе.

Столик у окна скрипел, когда я опиралась на него локтем — старый, деревянный, с кольцом от чьей-то чашки на подтёртом лаке. Кофейная чашка передо мной была с отколотым краем, и каждый раз, когда я подносила её к губам, я боялась порезать губу. Но не порезала. Привыкла. Официантка — грузная женщина с усталыми глазами — дважды подходила спросить, не нужно ли чего. Оба раза я качала головой, и она уходила, шаркая кроссовками по кафельному полу. Пахло жареным луком и почему-то корицей. Странное сочетание для кафе, где подают только кофе и десерты, но я не спрашивала. Может, из кухни соседней шашлычной тянет. В Сочи всё перемешивается — запахи, звуки, температуры.

Я чувствовала, как внутри меня разгорается огонь. Димка все утро обнимал меня и горячо целовал. Его прикосновения были обжигающими, но в то же время такими знакомыми, я не хотела сопротивляться.

Смирнов не говорил о нас, просто наслаждался моментом, а я так не могла. Я вернусь в Москву, как только смогу сформировать отчет по прибыли за этот месяц. Наша дочь останется с ним до середины августа, а это означало, что нам троим снова предстоит разлука.

Хотела ли я уезжать?

Нет.

Хотела бы я остаться?

Нет.

И вот в этом «нет» — весь абсурд. Не хочу уезжать, не хочу оставаться. Люблю Москву — её ритм, её раздражающую вечную спешку, метро, которое заглатывает тебя утром и выплёвывает вечером, как живое существо. Люблю свою работу, свой отдел, даже Макса, который трепет нервы своими драмами про обложки. Люблю Фрунзенскую набережную по утрам, когда вода в Москве-реке кажется чистой, если не присматриваться. Но люблю и его. И Сочи. И пихту, и соль на коже, и ту самую яхту, на которой он катает туристов, — облупленную, не новую, но с его характером. Он говорил: «У неё душа». И я знала, что он не про яхту. Он про себя.

Как совместить? Жизнь на два города — это не жизнь. Это расписание поездок, чемодан в коридоре, скайп на кухне, «привет, как дела» в трубку вместо «доброе утро» рядом. Я видела такие пары — в аэропортах, в поездах, с телефонами, прижатыми к уху. У них всегда был взгляд потерянный, будто тело в одном месте, а человек — в другом.

Мыслей было так много, что я не могла нормально соображать. Проливала чай, спотыкалась на ровном месте и переспрашивала каждый раз, когда мне задавали вопрос. Поэтому мне так была необходима перезагрузка. Я планировала провести пару часов в одиночестве, но мои планы изменил отец. Он позвонил узнать, как у нас дела, и, узнав, что я неподалеку, приехал.

В детстве мы часто сбегали с ним в кафе и болтали в тайне от мамы. Когда я уехала, он единственный, кто меня поддерживал. Конечно же, я не говорила, насколько мне тяжело, но он чувствовал и старался помогать. Теперь я знала, что он был невидимой нитью между мной и Димкой. Наши разговоры свелись к обсуждению Смирнова.

— Дочь, я никогда не ставил тебе в укор, но ему было тяжело. Ему задавали вопросы о тебе. Почему уехала? Каждый, кто вас знал, строил свои догадки, а они не всегда адекватными были. Он терпел. Кто-то, конечно, получил в нос за слишком смелые высказывания.

— Папа, ты сейчас хочешь вызвать во мне чувство вины?

— Нет, я хочу научить тебя думать о других людях.

— Я думаю о Серафиме, думаю о тебе. Ты когда последний раз был у окулиста? Давай подберем тебе очки?

— Так, мне пора, мать потеряет, будет названивать, — резко сменил тему родитель.

Я улыбнулась и поднялась из-за стола вслед за отцом. Мы обнялись и разъехались по домам.

По дороге домой я проехала мимо причала. Издалека увидела его яхту — белую, с красной полосой на борту, у которой он возился с канатом. Сердце подпрыгнуло, как в первый раз, когда я увидела его на пирсе, двадцать лет назад. Тогда он был худой, загорелый, в майке, которая была ему велика. Сейчас — шире в плечах, с седой ниткой на виске. Но руки те же. И плечи те же. И то, как он наклоняется над канатом — сосредоточенно, как будто весь мир сузился до узла, который нужно развязать.

Сколько у него яхт? Три? Четыре? Я слышала от папы, что он начинал с одной — старой, купленной на последние деньги. Катал туристов по два часа, брал дёшево, работал без выходных. Потом купил вторую, нанял помощника. Теперь у него маленький флот и клиенты, которые приезжают из Москвы, из Питера, из Казахстана. Он начинал с нуля, без кредитов, без связей, без папиного кошелька. И когда я думаю об этом — мне стыдно. Не за него. За себя. Я уехала за «большой жизнью», а он построил её здесь, на пятачке у моря, в городе, который я считала слишком маленьким для своих амбиций.

Серафима уже спала, Смирнов с кем-то болтал по телефону, и я снова решила забиться в укромный угол. Закрыв глаза, я снова начала размышлять о бывшем муже.

— О чем думаешь? — он сел рядом.

— Да так, о своем, о девичьем, — отмахнулась я, стараясь не выдать своих эмоций.

— Уверена? — он наклонился, чтобы поцеловать мою шею, но я увернулась.

— Перестань, — прошептала я. — Дим, я не останусь, — вырвалось у меня со слезами на глазах.

— Я знаю, — спокойно ответил он, глядя мне в глаза.

— Тогда я не понимаю…

— Кристин, у нас всегда был отличный секс, — его голос стал чуть жестче. — Не порти момент.

— Что за бред? — я подняла голову, чтобы посмотреть ему в глаза.

— А что ты хочешь услышать? Что я все эти годы любил тебя так же сильно, как и ненавидел? Что я испытываю физическую боль, когда ты рядом? — его голос стал еще тише, но в нем слышалась боль.

— Дима…

— Не говори ничего, — он поднял руку, останавливая меня. — Я хочу тебя, ничего не могу с этим поделать! И пусть после твоего отъезда мое сердце снова разобьется на тысячи осколков, я согласен и на это.