Глава 39

Планы полетели к чертям, как и мое хорошее настроение — оно рухнуло в пропасть, оставив после себя лишь тяжелую пустоту в груди. Хотелось поехать к Катюхе, в ее уютный дом с запахом ванильных булочек и мягким пледом на террасе и вдоволь нареветься, рассказывая о своей нелегкой доле, уткнувшись в ее плечо. Только ей сейчас намного тяжелее, чем мне: муж в инвалидной коляске, а шкодливые девочки требуют внимания каждую секунду. Я не имела права заваливать ее своими проблемами.

Вместо этого я с тяжелым вздохом взяла телефон, пальцы дрожали, пока набирала номер. Голос предательски срывался, когда я сообщила в Москву, что возвращаюсь. Быстро собрав себя — буквально по кусочкам, я уехала в кафе, чтобы предупредить персонал и передать дела Кате.

Сейчас, когда у нас есть четкая стратегия, заниматься бизнесом ей будет проще. К тому же мы приняли на работу классного администратора Артема. Парень всего пару недель работает, но уже успел наладить график смен, разобраться с поставщиками и даже предложить пару идей по рекламе. На него действительно можно было положиться.

— Что случилось? — строго спросила подруга, когда мы закончили обсуждать дела. Ее взгляд был острым, пронизывающим — она явно видела, что со мной что‑то не так, и не собиралась отступать.

Я махнула головой, стараясь выглядеть беспечной, но голос все равно прозвучал хрипло:— Все нормально, просто устала от жары, да и на работу вызвали…

Катя прищурилась, внимательно вглядываясь в мое лицо, но не стала настаивать.— Поняла. Как Димон?

— Сказал, что готов к последствиям, так что справится, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. В груди защемило: я знала, что ему будет нелегко. — Очень хочу позвать тебя в гости, но ты не приедешь, да? — с грустью в голосе спросила я, заранее зная ответ.

— Почему же, приеду, — неожиданно улыбнулась Катя, и в ее глазах мелькнуло что‑то теплое, почти озорное. — Поставлю Ромку на ноги и устрою себе каникулы. Пару недель вдали от всего — то, что нужно.

Я обняла подругу, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы облегчения. Ее объятия были такими родными, что на мгновение мне показалось, будто весь мир перестал вращаться и замер в этой точке спокойствия.— Буду запускать мысли в космос! — прошептала я, пытаясь улыбнуться сквозь слезы.

Когда я вернулась в дом Смирнова, атмосфера сразу ударила по нервам. Серафима была хмурой, как грозовая туча: брови сдвинуты, губы сжаты в тонкую линию, а глаза потухли, будто кто‑то выключил в них свет. Димон, кажется, тоже был на взводе — нервно теребил край рубашки и избегал моего взгляда, его плечи были напряжены, как будто он готовился к удару. Ребенок подбежал ко мне и, обнимая за талию, запричитала:— Мама, я хочу домой! Ты когда в Москву?

Я растерянно посмотрела на бывшего мужа. Он пожал плечами, в его глазах читалась беспомощность, смешанная с болью.— Что произошло? Почему вдруг домой засобиралась? Тебя кто‑то обидел? — спросила я, гладя дочь по голове и чувствуя, как внутри все сжимается.

— Никто не обидел, я хочу домой! — топнула ножкой Серафима, ее голос задрожал, а глаза наполнились слезами.

— А как же папа? Вы же договорились…

— Я знаю, но я с тобой хочу, — захныкала она, вцепившись в мою руку так крепко, что ногти слегка впились в кожу.

Накопившееся напряжение дало о себе знать — я тоже разревелась, слезы полились сами собой, горячие и горькие, обжигая щеки. Смирнов подошел к нам и обнял. Чувствуя его дыхание, тепло и стук сердца, мне стало еще тоскливее — будто эта близость только подчеркивала, что скоро мы расстанемся. Мы с Серафимой плакали каждая о своем. Бедный Димка не знал, как нас успокоить, его руки беспомощно повисли, а в глазах застыла боль, которую он пытался скрыть за маской спокойствия.

— Эй, девчонки, что за слезы? — хрипловато произнес он, стараясь говорить бодро, но в голосе звучала дрожь. — Хочется вам домой, так поезжайте. Мы же не навсегда расстаемся, да, дочь?

— Папа, поедем с нами? — вскинулась Серафима, в ее глазах вспыхнула такая яркая надежда, что у меня защемило сердце.

— Сэм, ты же знаешь, я сейчас никак, — мягко, но твердо ответил Димон, поглаживая ее по волосам.

Зажатая меж двух родных, я закрыла глаза и тихо плакала. Я должна его отпустить — эта мысль билась в голове, царапая душу.— Мамочка наша, ты‑то чего плачешь? — нежно спросил Димон, целуя меня в макушку. Его голос звучал так тепло, что слезы потекли еще сильнее.

— Вас жалко, — соврала я, шмыгая носом и стараясь не смотреть ему в глаза.

— Ты наша нежная, не грусти. Если Сэм действительно заскучала по дому, езжайте вместе, — он погладил нас обеих по волосам, и в этом жесте было столько любви и боли, что мне захотелось закричать.

Я знала, что его спокойствие и рассудительность, всего лишь маска. Смирнов привязался к дочери, только простил меня, а тут расставание. Меня не покидала мысль, что Серафима слышала утренний разговор, ее внезапное желание уехать выглядело слишком резким, слишком отчаянным.

«Сто лет здравия твоей маме», — подумала я, сжимая руку дочери. В этот момент мне хотелось, чтобы время остановилось хотя бы на минуту — чтобы продлить эти объятия, эти последние мгновения нашей маленькой семьи, которые, казалось, вот‑вот рассыплются, как песок сквозь пальцы.