Глава 40

Это будет наша последняя ночь. Пусть горят мосты, пусть море выйдет из берегов, но это будет горячо и чувственно — так, будто весь мир вокруг обратился в пепел, оставив лишь нас двоих.

Воздух между нами трещал от напряжения, а время потеряло всякий смысл.

Мое тело откликалось на каждый его поцелуй, на каждое прикосновение, как сухая трава на искру: мгновенно, жадно, без остатка. Я не сдерживала своих чувств: дыхание сбивалось, кожа горела там, где его пальцы скользили по ней, оставляя невидимые следы. Сердце билось так сильно, что, казалось, вот‑вот вырвется из груди, в такт с его дыханием, с его движениями.

Он чувствовал мое безрассудное желание,смесь боли и страсти, и потому не останавливался. Снова и снова… Его губы обжигали, руки держали крепко, но бережно, будто я была одновременно и самым желанным, и самым хрупким сокровищем на свете. До утра мы не сомкнули глаз, часы растворились в шепоте, стонах, прерывистых вздохах, в сплетении рук и тел.

— Ты так прощаешься со мной? — хриплым и уже сонным голосом спросил Димка, его дыхание щекотало кожу, а пальцы лениво выводили узоры на моем плече.

Я грустно улыбнулась, провела ладонью по его щеке теплой, чуть колючей от легкой щетины и задержала руку на мгновение дольше, чем следовало.

— Что‑то типа того, — прошептала я, и в этом простом ответе уместилась вся невысказанная боль, вся нежность, вся отчаянная попытка запомнить каждую секунду.

Он притянул меня к себе ближе, так, что я почувствовала, как бьется его сердце: ровно, сильно, успокаивающе. Ничего не сказав, Смирнов закрыл глаза, но его рука так и осталась на моей талии, будто даже во сне он боялся меня отпустить. Я накрыла нас одеялом, поправила его край, чтобы ему было комфортнее, и тоже закрыла глаза.

Мы договорились не прощаться, чтобы избежать слез.

Серафима переминалась с ноги на ногу у входа, то и дело поглядывая на отца. Ее маленькая фигурка в легком летнем платье казалась такой уязвимой на фоне яркого полуденного солнца, а в глазах читалась смесь тревоги и нетерпения.

— Если тебе надо в туалет, иди, еще есть время, — мягко сказала я, стараясь говорить ровно, хотя внутри все дрожало.

Дочь хитро улыбнулась — той самой улыбкой, что всегда напоминала мне о Димке, и убежала в дом, оставив нас наедине. Тишина вдруг стала оглушительной, будто весь мир затаил дыхание. Он подошел ко мне, взял за плечи и притянул к себе. Его губы коснулись моих нежно, почти невесомо, но в этом поцелуе было столько невысказанного, что у меня перехватило дыхание. Я обняла его так крепко, словно от этого зависела моя жизнь, и, не желая отпускать, прошептала:

— Прости, что снова сбегаю, прихватив с собой нашу дочь.

— В этот раз у меня хотя бы есть возможность вас обнять, — тихо ответил он, и в его голосе прозвучала горькая благодарность.

Его пальцы на мгновение сжали мои плечи, а потом он отстранился, стараясь сохранить видимость спокойствия.

К воротам подъехала машина. Пока Смирнов ставил в багажник наши чемоданы я вернулась в дом за Серафимой. Она сидела за кухонным столом, склонившись над листком бумаги, что‑то старательно выводила. Ее брови были сосредоточенно сдвинуты, а кончик языка чуть высунулся от усердия.

— Оставляешь послание папе? — спросила я, невольно улыбнувшись.

Она вздрогнула от неожиданности, на мгновение замерла, потом быстро сложила листок и спрятала в карман платья.

— Нам пора ехать, такси ждет, — напомнила я.

— Я все, идем! — торопливо ответила она, захлопывая блокнот и вскакивая со стула.

Я хотела бы знать, что она написала может, какие‑то детские слова любви, обещание скоро вернуться или даже упрек за то, что мы снова расстаемся. Но времени разбираться с этим не было. Мы вышли к машине, и Серафима, уже усевшись на заднее сиденье, нерешительно протянула записку, а после помахала рукой. Он ответил тем же, но его улыбка вышла натянутой, а глаза оставались серьезными.

Приземлившись в Москве, мы добрались до дома и, не распаковывая вещи, разбрелись по своим комнатам каждая в своем мире, каждая со своими мыслями. Мое тело все еще пахло Смирновым: смесью его одеколона, тепла кожи и чего‑то неуловимо родного. Мне не хотелось смывать его запах он был единственным, что связывало меня с ним сейчас. Я легла на кровать, кутаясь в одеяло, словно оно могло заменить его объятия, и закрыла глаза.

Как же хотелось отмотать время назад и провести еще раз эту ночь вместе, каждую секунду, каждое прикосновение, каждый шепот!

Я проснулась посреди ночи от тяжести в груди и пульсации в висках. Тихо, стараясь не шуметь, проверила Серафиму — она спала, свернувшись клубочком, с зажатой в руке игрушкой, которую подарил ей Димка этим летом. На цыпочках я прошла на кухню в поисках таблетки.

Ночная Москва за окном пестрила огнями рекламных вывесок и фарами машин, с улицы доносился приглушенный гул города, который никогда не спит. Я встала у окна, обхватив себя руками, и почувствовала это странное, противоречивое ощущение: я скучала по Димке так сильно, что физически ощущала пустоту рядом, но в то же время испытывала глупую, почти детскую радость от встречи с Москвой — с ее улицами, запахами, ритмом жизни, который был мне так знаком. Два чувства боролись во мне: тоска по тому, что осталось позади, и облегчение от того, что я снова здесь, дома.