Глава 41

Утром мы с Серафимой отправились в наше любимое кафе на завтрак. Казалось, с последнего нашего визита прошла вечность или нет, как будто это было в прошлой жизни. Я заказала картофельные вафли с семгой и соусом песто, капучино на миндальном, а дочь — овсяные сырники с вишневым джемом и какао. Мы болтали о том, как необычно снова быть без Смирнова, и тут я вспомнила:

— Ты отдала папе записку перед отъездом, расскажешь, что написала?

Девочка хитро улыбнулась.

— Секретик.

— Ну, Сэм, расскажи, это же так мило — писать письма своей рукой, — уговаривала я, чувствуя, как внутри сжимается сердце.

— Я нашла блокнот, в котором ты написала папе, и решила дополнить его. Я написала, что сильно люблю его и буду скучать, — произнесла она с детской непосредственностью.

Значит, она не слышала наш разговор с Валентиной Ильиничной… Жалко. Я надеялась, что ребёнок напишет разоблачительное письмо, но вместо этого получила ещё одно доказательство её невинности и моей собственной беспомощности. «Так значит, мы обе оставили ему послание!» — произнесла я с горькой иронией.

Письмо, в котором я признаюсь ему в любви, попало в руки к ребенку. Теперь мне стыдно, не для детских глаз там были слова. Испытавая неловкость, я тут же переменила тему.

— Теперь у тебя много фотографий с моря, может, напечатаем фотокнигу? Отберем лучшие кадры с твоего и моего телефона.

— Да, круто! Давай только вместе смотреть?

Дочь выскользнула со стула и села рядом со мной.

— Мы сейчас будем это делать? — улыбнулась я. — Можно я хотя бы допью кофе?

Серафима заглянула в мою чашку, и я увидела в её глазах отражение собственного детства — время, когда проблемы решались одним щелчком пальцев.

— Хорошо, я пока видосики свои посмотрю, — решила она.

Я достала из сумки наушники и протянула дочери.

— Смотри свои видео, только не мешай окружающим.

Пока Сэм листала видео, я смотрела в окно. Москва за стеклом была серой, влажной, ноябрьской. Деревья на Фрунзенской набережной облетели, и ветки торчали, как чёрные спицы. По дороге ползли машины, вжик-вжик, шины по мокрому асфальту. Я подумала: в Сочи сейчас, наверное, двадцать три градуса, и магнолии ещё цветут, и Димка стоит на причале в своей вечной майке, и пахнет пихтой и солью, и Сэм бы побежала к воде, а он бы крикнул ей: «Не мочи кроссовки!» — и она бы не послушала, конечно.

Я скучала по нему так, что тело ныло. Не сердце — тело. Плечи, шею, живот. Физическая, тупая боль, как от синяка, который не проходит, потому что ты каждый раз ударяешься в одно и то же место. Я привыкала ставить две чашки по утрам, хотя пила одна. Привыкла готовить на двоих, хотя ела одна. Привыкла говорить «спокойной ночи» в пустую комнату, и слушать тишину, которая не отвечала.

Кафе-клуб, в котором я теперь работала, занимал полуподвальное помещение на Покровке. Сыро, пахнет плесенью и старым кофе, но владелица — Надежда, женщина с крашеными рыжими волосами и татуировкой компаса на запястье — сказала: «Главное — не стены, а люди». Она была права. Люди приходили. Поэты, прозаики, переводчики, один парень, который читал свои тексты под аккордеон. Открытый микрофон по четвергам набивал зал так, что нечем было дышать. Я организовывала литературные вечера, составляла афишу, договаривалась с авторами, и на несколько часов забывала, что у меня разбито сердце.

Но по ночам — возвращалось.

Сэм звонила каждый день, в семь вечера, после ужина у бабушки. Рассказывала про море, про папу, про яхту, про собаку Кати, которая ощенилась. Про то, как они с папой ели мороженое на пирсе и смотрели, как садится солнце. Я слушала и думала: мой ребёнок живёт жизнью, которую я выбрала для него, — без меня. И каждый раз, когда она говорила «папа», что-то внутри сжималось и отпускало, сжималось и отпускало, как сердце, которое бьётся, хотя ты его просила остановиться.

Размышляя о том, что чувствует Димка, прочитав мое письмо, мне стало грустно. Я решила держать дистанцию, чтобы не раздражать его мать, а тут выходит, что я снова поступаю нелогично. Мысли прерывает заливистый смех дочери.

— Эй, я же просила не мешать другим!

— Прости, но тут так смешно вышло, смотри.

Я неохотно перевела взгляд на экран ее телефона. На видео дочь танцует трендовый танец из соцсетей, а потом переключает камеру, и в кадре я и бывшая свекровь, и громко так:

— Если не оставишь моего сына в покое, я скажу ему, что ты уехала в Москву вслед за Мишей Петровым!

— Не было такого! — перебиваю я, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. — Дима никогда не поверит в эту чушь!

— Круто да, вышло случайно, но так смешно! У вас такие лица забавные, обхохочешься. Сейчас отправим это папуле.

— Эй, ты зачем телефон забрала? — возмутилась дочь.

— Я некрасиво вышла, — соврала я, пытаясь успокоить бешеное сердцебиение. Пальцы дрожали, а в голове пульсировала одна мысль: «Что теперь?»

— Мамуль, кстати, а кто такой Миша Петров? Твой друг? — спросила Серафима, наклонив голову набок.

Прежде чем найти ответ на вопрос, я тяжело вздохнула, ощущая, как тяжесть ситуации давит на плечи.

— Нет, это друг твоего папы, который тоже переехал в Москву много лет назад, — произнесла я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Я заказала ещё один капучино. Официантка — молодая девочка, студентка, наверное, — посмотрела на меня с сочувствием. Наверное, я выглядела так, будто меня только что бросили. А может, и бросили. Технически — да.

В кафе вошёл мужчина в сером пальто, и я вздрогнула — показалось, что это он. Но нет, чужой. Оделся, осмотрелся, сел у двери. Я отвернулась к окну. Москва шла своим ритмом, не замечая, что у одного из столиков сидит женщина, у которой два чувства борются: тоска по тому, что осталось позади, и глупая, детская радость от встречи с городом, который она любит. Два чувства, которые нельзя совместить, как две чашки кофе на одном столе — одна остывает, другая обжигает. Я выбрала обе.

Интересно, почему он не звонит? Неужели он не понял, что произошло? Валентина Ильинична наверняка уже провела беседу с сыном, убедив, что мой отъезд — это хорошо.

Пока мы ждали чек, я мельком проверила телефон. Никаких сообщений от Димы. Ни гневных, ни обеспокоенных, ни даже нейтральных. Тишина… Хуже всего — эта гнетущая тишина. Что она значила? Разочарование? Недоверие? Или просто шок от услышанного? Может быть, он уже всё решил для себя, поверил в эту нелепую историю?

Выйдя из кафе, я глубоко вдохнула прохладный утренний воздух, пытаясь собраться с силами. Нужно было поговорить с Димой, объясниться, но как подобрать слова?

Я набрала номер. Смирнов сбросил звонок.