Глава 42

Смирнов со мной не разговаривал уже неделю. Эта мысль пульсировала в голове, болезненно и назойливо. Он отлично себя чувствовал без меня: созванивался с Серафимой, шутил, спрашивал про её дела… А как только в кадре появлялась я — отключался. Причем резко. Я стискивала зубы, делая вид, что это меня не задевает.

«Ну и пусть, — твердила я себе, пытаясь заглушить ноющую боль где‑то под рёбрами. — Это к лучшему».

Какая у нас может сложиться семья на два города? Я люблю Москву и свою работу, меня полностью устраивает школа, в которой учится дочь. Здесь мой ритм, мои люди, мои привычки. Димон же обожает юг — море, солнце, неторопливую жизнь у воды. Он всегда говорил, что хочет просыпаться под шум волн, а не под гул машин.

Не хочу больше интриг и взрывных эмоций, как в испанских сериалах. Мне ещё нет тридцати, но уже хочется спокойной, размеренной жизни — без драм, без этих вечных «мы вместе — мы врозь», без попыток угодить всем, кроме себя.

Сегодня я встречаюсь с Мариной. Мы идём на премьеру спектакля в театр комедии — попытка отвлечься, вдохнуть воздуха, не пропитанного горечью недосказанности. По традиции заглядываем в буфет за бокалом пино гриджо.

— Кристина? — мужской голос окликнул меня со стороны столиков у окна.

Я обернулась, присмотрелась. Незнакомое лицо. Должно быть, ошибся или звал не меня. Внутри шевельнулось что‑то тревожное — будто кто‑то дёрнул за ниточку старых воспоминаний.

— Ни одного свободного столика, — тяжело вздохнув, сказала Марина, оглядывая зал.

— Там мужик какой‑то позвал по имени, теперь глаз не сводит. Может, подойдём? — предложила я, сама не понимая, зачем.

Подруга кивнула, и мы направились к незнакомцу.

— Кристин, а я смотрю — ты или не ты, — улыбнулся брюнет с длинной бородой на пол‑лица и очками в толстой оправе.

Его улыбка показалась смутно знакомой, но я никак не могла понять, откуда его знаю.

— Простите, но не могу вспомнить, откуда мы знакомы, — честно ответила я, чувствуя, как внутри всё напряглось.

— Я Мишка Петров!

Хорошо, что бокал в этот момент стоял на столе, иначе он бы точно полетел со звоном на пол. Как такое может быть? Я не слышала о нём почти девять лет, а в момент, когда мать Димона вспомнила о нём в своём нелепом обвинении, он появляется? Неужели эта женщина настолько коварна? Что, если она всё подстроила?

— Привет, — выдавила я, не зная, что ещё сказать. Голос прозвучал глухо, будто издалека.

К нам подошла девушка с тарелкой пирожного. Её взгляд скользнул по нам с Мариной — холодный, оценивающий. На столе стояли два бокала: шампанское и апельсиновый сок. Спектакль ещё не начался, а сюжет уже разворачивался интереснее любой пьесы.

— Миш, кто эти дамы? — как можно дружелюбнее спросила она, но в голосе чувствовалось напряжение.

— Кисунь, это Кристина, моя одноклассница, и её подруга, которой я не был представлен, — быстро ответил Мишка, будто оправдываясь.

Брюнетка бегло оценила нас с Маринкой, присела Петрову на колено и выдавила улыбку. В воздухе повисла неловкая пауза. Мне вдруг отчаянно захотелось поговорить с ним — вспомнить ту давнюю историю с нашим недопоцелуем и внезапным отъездом. Но делать это при его даме сердца было неэтично.

Обмен телефонами? Нет, слишком очевидно. Но что‑то надо сделать.

— На днях вернулась из Сочи, — прервала я тишину, пытаясь звучать непринуждённо.

— Вы с Димоном теперь здесь живёте? — с нескрываемым интересом спросил он.

— Нет, только я и дочь, — ответила я, стараясь не выдать эмоций.

— Вот как? Надеюсь, это… — начал он, но прозвенел второй звонок, и «кисуля» потянула Мишку в зал.

Он извинился и пошёл следом, но то и дело оборачивался в нашу сторону. Его взгляд будто цеплялся за меня, оставляя невидимые следы. Очень хотелось поговорить с ним, попросить созвониться с Димкой, объяснить, что всё это — нелепая ошибка, что я не уезжала за ним в Москву…

— Марин, есть ручка и листок бумаги? — резко повернулась я к подруге.

Марина, не понимая моей реакции на Петрова, открыла сумочку, но пока она копалась в ней, я достала карандаш для губ, быстро написала свой номер телефона на салфетке и рванула за Михаилом.

Толкаясь у входа в зал, я догнала его у самых дверей. Сунула салфетку в карман пиджака и, игнорируя недовольный взгляд его спутницы, твёрдо сказала:

— Позвони мне. Это важно.

Мишка замер на мгновение, потом кивнул — коротко, почти незаметно. В его глазах мелькнуло что‑то, чего я не успела разобрать. А потом он исчез в толпе, унося с собой мою последнюю надежду на то, что Дима когда‑нибудь услышит правду.

Смирнов со мной не разговаривал уже неделю. Эта мысль пульсировала в голове, как заноза — болезненная и назойливая. Он отлично себя чувствовал без меня: созванивался с Серафимой, шутил, спрашивал про её дела… А как только в кадре появлялась я — отключался. Резко, будто перерезал невидимую нить. Я стискивала зубы, делая вид, что это меня не задевает.

«Ну и пусть, — твердила я себе, пытаясь заглушить ноющую боль где‑то под рёбрами. — Это к лучшему».

Какая у нас может сложиться семья на два города? Я люблю Москву и свою работу, меня полностью устраивает школа, в которой учится дочь. Здесь мой ритм, мои люди, мои привычки. Димон же обожает юг — море, солнце, неторопливую жизнь у воды. Он всегда говорил, что хочет просыпаться под шум волн, а не под гул машин.

Не хочу больше интриг и взрывных эмоций, как в испанских сериалах. Мне ещё нет тридцати, но уже хочется спокойной, размеренной жизни — без драм, без этих вечных «мы вместе — мы врозь», без попыток угодить всем, кроме себя.

Сегодня я встречаюсь с Мариной. Мы идём на премьеру спектакля в театр комедии — попытка отвлечься, вдохнуть воздуха, не пропитанного горечью недосказанности. По традиции заглядываем в буфет за бокалом пино гриджо.

— Кристина? — мужской голос окликнул меня со стороны столиков у окна.

Я обернулась, присмотрелась. Незнакомое лицо. Должно быть, ошибся или звал не меня. Внутри шевельнулось что‑то тревожное — будто кто‑то дёрнул за ниточку старых воспоминаний.

— Ни одного свободного столика, — тяжело вздохнув, сказала Марина, оглядывая зал.

— Там мужик какой‑то позвал по имени, теперь глаз не сводит. Может, подойдём? — предложила я, сама не понимая, зачем.

Подруга кивнула, и мы направились к незнакомцу.

— Кристин, а я смотрю — ты или не ты, — улыбнулся брюнет с длинной бородой на пол-лица и очками в толстой оправе.

Его улыбка показалась смутно знакомой, но я никак не могла понять, откуда его знаю.

— Простите, но не могу вспомнить, откуда мы знакомы, — честно ответила я, чувствуя, как внутри всё напряглось.

— Я Мишка. Петров!

Хорошо, что бокал в этот момент стоял на столе, иначе он бы точно полетел со звоном на пол. Как такое может быть? Я не слышала о нём почти девять лет, а в момент, когда мать Димона вспомнила о нём в своём нелепом обвинении, он появляется? Неужели эта женщина настолько коварна? Что, если она всё подстроила?

— Привет, — выдавила я, не зная, что ещё сказать. Голос прозвучал глухо, будто издалека.

К нам подошла девушка с тарелкой пирожного. Её взгляд скользнул по нам с Мариной — холодный, оценивающий. На столе стояли два бокала: шампанское и апельсиновый сок. Спектакль ещё не начался, а сюжет уже разворачивался интереснее любой пьесы.

— Миш, кто эти дамы? — как можно дружелюбнее спросила она, но в голосе чувствовалось напряжение.

— Кисунь, это Кристина, моя одноклассница, и её подруга, которой я не был представлен, — быстро ответил Мишка, будто оправдываясь.

Брюнетка бегло оценила нас с Маринкой, присела Петрову на колено и выдавила улыбку. В воздухе повисла неловкая пауза. Мне вдруг отчаянно захотелось поговорить с ним — вспомнить ту давнюю историю с нашим недопоцелуем и внезапным отъездом. Но делать это при его даме сердца было неэтично.

Обмен телефонами? Нет, слишком очевидно. Но что‑то надо сделать.

— На днях вернулась из Сочи, — прервала я тишину, пытаясь звучать непринуждённо.

— Вы с Димоном теперь здесь живёте? — с нескрываемым интересом спросил он.

— Нет, только я и дочь, — ответила я, стараясь не выдать эмоций.

— Вот как? Надеюсь, это… — начал он, но прозвенел второй звонок, и «кисуля» потянула Мишку в зал.

Он извинился и пошёл следом, но то и дело оборачивался в нашу сторону. Его взгляд будто цеплялся за меня, оставляя невидимые следы. Очень хотелось поговорить с ним, попросить созвониться с Димкой, объяснить, что всё это — нелепая ошибка, что я не уезжала за ним в Москву…

— Марин, есть ручка и листок бумаги? — резко повернулась я к подруге.

Марина, не понимая моей реакции на Петрова, открыла сумочку, но пока она копалась в ней, я достала карандаш для губ, быстро написала свой номер телефона на салфетке и рванула за Михаилом.

Толкаясь у входа в зал, я догнала его у самых дверей. Сунула салфетку в карман пиджака и, игнорируя недовольный взгляд его спутницы, твёрдо сказала:

— Позвони мне. Это важно.

Мишка замер на мгновение, потом кивнул — коротко, почти незаметно. В его глазах мелькнуло что‑то, чего я не успела разобрать. А потом он исчез в толпе, унося с собой мою последнюю надежду на то, что Дима когда-нибудь услышит правду.