Глава 2.

- Я, по-твоему, прежде чем вкладываться в бизнес, должен был проверять, – усмехается Булат, вышвыривая меня из воспоминаний своим цинизмом, - не работает ли там кто из моих бывших?

Вот так. Просто одна из…

Ничего особенного. Заурядная бывшая из длинной вереницы полустертых в памяти лиц…

Умеет Казбеков одним предложением сравнять с паркетом под ногами.

Я-то совсем другое сказала. И означала моя фраза, увы, именно то, что помню я конкретно его.

- Это был риторический вопрос, - приходится переиграть допущенную оплошность и изобразить безразличие к ситуации. - Было странно встретить человека, вернувшегося из забытья, - говорю и одновременно слежу, чтобы голос не дрожал.

Это сложно. Булат, несмотря на всё, что сделал, продолжает вызывать во мне непрошеные эмоции. Он просто не может не вышибать восхищение своей царской осанкой и горделивой посадкой головы. Перевожу дух, собравшись не реагировать на всё это больше, и слышу:

- То есть тебя не смущает, что придется работать на меня? – спрашивает он, чуть вздернув бровь.

Очень ёмко. Как раз в стиле Казбекова. Он четко дает понять, какая пропасть между нами. И что ее не засыпать никакой современной этикой и рабочей субординацией.

Он здесь хозяин. А я всего лишь мелкая сошка, которую легко раздавить. Меня вышвырнут, стоит боссу захотеть. Пожелает, даже с волчьим билетом меня выкинет.

Я это и без его намеков осознаю.

Но, видимо, Булат считает меня совсем недалекой, так что снисходит до разъяснений ситуации.

Ставит перед фактом, что мне теперь предстоит состоять на службе лично у него. Именно такую формулировку выбирает.

Не говорит, будем работать вместе. В одном здании. В городе… проклятье! Мне даже это далось бы нелегко!

И эта правда готова сорваться у меня с языка. Но я не имею права. Мне нужна эта должность. Я на повышение рассчитывала. У меня, наконец-то, всё начало получаться. И я не согласна от всего этого отказываться по вине призрака из моей личной трагедии.

- Если я начну отказываться строить карьеру там, где начальничает один из тех мужчин, что некогда бегали за мной, - возвращаю Булату его же фразу, тщательно пряча то, как меня колотит изнутри, - то пришлось бы работать в женских салонах красоты, - нахожу альтернативный вариант после короткой заминки.

Казбеков явно удивлен. Не ждал от меня такого выпада. Даже рвано усмехнуться соизволяет. А на дне его потемневших глаз еще и подобие мимолетного одобрения успевает всколыхнуться.

Но лишь на короткий миг. Он сразу же тушит эту никчемную эмоцию. И радужки его вновь обретают прозрачную янтарность вселенского безразличия.

А ведь когда-то эти глаза согревали меня своей лучистой мягкостью. Искренним, как мне казалось, расположением. Я не хочу называть ту симпатию, что я в них некогда улавливала, любовью. Потому что это оскорбило бы великое чувство, на которое Булат оказался неспособен.

И сейчас, глядя в холодные глаза, поблёскивающие лишь льдинками неприязни, я могу убедиться, что никакой любви между нами не было. Разве что с моей стороны…

Но и эту свою девчачью наивность мне пришлось раздавить вместе с осколками треснувшего сердца.

И мне бы погромче напоминать себе об этом в уме. Потому что в эту самую секунду Казбеков отталкивается от трибуны, на которую вальяжно опирался спиной, и идет на меня.

Пространство между нами словно не просто сжимается, оно уплотняется с каждым сократившимся сантиметром расстояния. И я начинаю судорожно дышать, проглатывая остатки воздуха, отбираемого у меня внушительным мужским корпусом.

- Придется тебе, значит, пересмотреть список учреждений, - низким голосом изрекает Казбеков, подойдя ко мне непозволительно близко, - где бы ты могла проложить себе путь наверх. Излюбленными путями, - источают его губы брезгливость.

И тон, которым он это доносит до меня вкупе с отвращением в презрительном взгляде, однозначно намекают на не самый порядочный способ взлета по карьерной лестнице.

- Потому что. У меня ты. Работать. Не будешь, - выдыхает он угрожающим шепотом.

Но меня пугает не хищная властность, с которой кидают в меня эти слова.

Я съеживаюсь от собственной парадоксальной реакции.

Казбеков крупный, несомненно, опасный мужчина, который недобро смотрит на меня сейчас. Но моё предательское тело помнит и другого его. И сейчас оно мелко дрожит от непрошенных воспоминаний. От горячего дыхания, обдавшего моё лицо. От запаха дорогого парфюма, в котором угадывается въевшийся в память сочный сандал с тягучей жесткостью металлических ноток.

Это неповторимое амбре порочности и сладкой неги, забивается мне в ноздри, мешая собраться.

Делаю неловкое движение, чтобы сбежать от головокружительного аромата прошлого и, как назло, подворачиваю ногу.

Если б не молниеносная реакция Булата, свалилась бы к его ногам. Окончательное унижение.

Ну, а так падаю всего лишь в… объятия.

Затихаю пойманной пташкой и расширившимися от шока глазами смотрю на своего бывшего.

Он, без сомнения, тоже в ауте от произошедшего, потому как не торопится меня отпускать.

Дышит часто и смотрит не менее потерянно, чем я.

Наверное, поэтому и не отталкивает сразу. Не вытирает брезгливо руки, дотронувшиеся до меня.

Иначе я бы задохнулась от позора. Судя по окаменевшим мышцам и плотно сжатой тяжелой челюсти, Булат и в самом деле готов отшвырнуть меня как ядовитую гадюку.

Не пойму только, откуда в нем столько отвращения ко мне?

Словно это я замуж выскочила, бросив его с малышом на руках.

Он сейчас меня будто по инерции поддерживать продолжает. Из каких-то внутренних установок не отшвыривает подальше. Видимо, оттого что я всё же девочка. И его воспитание, несомненно, не дает ему воли наказывать меня физически.

Это дарит мне возможность пойти на опережение. И самой разорвать нежелательный контакт.

Легонько отталкиваюсь от гранитного торса и отодвигаюсь.

Поправляю юбку, сбившуюся на бок. Двигаюсь со всей непосредственностью, на которую сейчас способна. Но всё время ощущая на себе жгучий взгляд, что переползает от бёдер к животу и выше.

Я явственно чувствую на себе эти ощупывания, потому что там, где был взгляд цвета горячего шоколада, продолжает сжечь. Даже после того, как жар булатного взора перекатывается дальше.

- Просто возьмешь и уволишь меня? Без разбирательств? – цежу, вскидывая голову. – Справедливый руководитель, ничего не скажешь! - не жалею сарказма для когда-то родного человека. - А говорил, что тебе нет дела до какой-то там бывшей.

Может, хоть подобный вызов заставит Казбекова смотреть в глаза, а не пытать моё тело придирчивым кипятком.

И он словно осекается.

Фокусирует глаза на моем лице, горящим раздражением.

- А кто сказал, что дело в нашем мимолетном прошлом? – возвращается к нему ледяная надменность. – Я не стал бы жертвовать интересами фирмы из-за такой ерунды. И, конечно, оставил бы тебя на твоей позиции, будь ты важным звеном, Лида, - произносит моё имя с обидной насмешливостью. - Но ведь это не так. Мы с тобой оба знаем, как легко ты можешь развалить всё вокруг себя. Даже будучи всего лишь девчушкой на побегушках.

Из меня весь воздух разом выбивает.

Он знает? Булату рассказали, в чем меня обвиняли в тот злополучный год?

В легких печет, будто пепла насыпали. А кончики пальцев покалывает холодом.

Меня оклеветали, разумеется. Подставили. Но кого это волнует?

Я могла бы и под следствие угодить за воровство. И что хуже всего - за злоупотребление доверием уязвимого лица. А конкретно дяди Булата по маминой линии.

Максим Эдуардович, как я уже говорила, был ректором у нас в университете. Я навсегда запомнила его очень положительным и отзывчивым человеком. Он у нас лекции читал, а еще занимал должность солидную в холдинге, принадлежащем семье Булата.

Насколько помню, через Максима Эдуардовича то и познакомились родители моей неудачной первой любви.

Однако Людмила Эдуардовна Казбекова, мама Булата, совсем не похожа характером на своего интеллигентного старшего брата. Высокомерная, сухая она не зря показалась мне душным человеком. Ведь именно она впоследствии обвинила меня в том, что я к ее престарелому брату Максиму Эдуардовичу втерлась в доверие, чуть ли не соблазнила. И пыталась после его кончины на наследство претендовать!

Но всё было не так!

Максим Эдуардович был добр ко мне, потому что знал мою ситуацию.

И хорошо относился, потому что видел во мне потенциал.

Он давал мне мелкие поручения, я помогала ему с бумагами. А еще пробовала себя в копирайтинге. Ну и да, на побегушках была в основном. И как секретарша вела записи, потому что Максим Эдуардович уже тогда был забывчивым. Но я и не замечала, что он близок к старческому склерозу или болезни Альцгеймера.

Это потом уже Людмила Эдуардовна, мама Булата, принялась везде говорить, что ее брат страдал провалами в памяти. И события путал. Еще и на меня наговаривать начала. А я испугалась и…

В общем сейчас это всё уже неважно совсем.

Булат не пришел тогда мне на выручку.

Он уехал на практику. И я напрасно прождала его целый месяц в надежде, что он заступится за меня перед своей суровой мамой. Пришлось самой со всем разбираться.

А сегодня со слов Казбекова выходило, что он знал тогда, какую чушь на меня повесить пытались.

Знал и не помог!

Бросил одну на произвол судьбы и ушел строить своё счастье с другой…