Глава 8.

Вчера я написала заявление.

Елены Николаевны не было на месте, ушла уже. Так что я даже обрадовалась, что объяснять долго не придется ничего. Распечатала форму, подписала и оставила бумагу у ее помощника.

Первые цветочки ожидаются сегодня. Всё жду, когда меня вызовут к кадровикам, и Елена Николаевна отчитывать начнет за необдуманный порыв.

Но рабочий день уже в разгаре, а меня всё не зовут.

И это при том, что распоряжение Барханова я тоже не выполнила. И к нему в кабинет первым же делом не кинулась.

«Может, его нет пока?» – воровато кошусь на дверь шефа.

Однако спустя еще час меня всё-таки настигает требование явиться на ковер.

Только не к Марку Александровичу. И даже, увы, не к Елене Николаевной, а к самому генеральному!

За грудиной скрести начинает, когда мне звонят из его приемной и обозначают распоряжение.

- К Булату Эминовичу? – на автомате повторяю за ожившей трубкой в руках.

В меня сразу впиваются любопытные глазки близко сидящих коллег.

Девочки смотрят испуганно. Кто-то мотанием головы пытается разузнать, чего хотят, пока я сжимаю телефон в вспотевшей руке. Есть и те, что презрительно фырчит.

Ага, ничего странного. Меня уже половина департамента записало в привилегированные. Думают, я протеже директора.

А вторая половина, без сомнения, решила, что я жалобу на Барханова накатать успела. И буду с ним за справедливость воевать.

Прикрываю глаза, разрешая себе на мгновение наскрести пустоту в голове. Надо как-то абстрагироваться от чужого мнения и своим путем двигаться.

Чинно поднимаюсь и с ровной спиной иду на выход. Как на эшафот, честное слово. Не оглядываюсь и никак не реагирую на внимательные взгляды.

В приемной Булата меня встречает модельной внешности секретарша.

Ну как встречает? Красная дорожка мне, разумеется, не светит. Но я, видимо, даже улыбки или простого «Здравствуйте» не заслужила.

Она с важным видом рассматривает что-то в своем компьютере, потом ее взгляд нехотя чиркает по мне и плывет к своему алому маникюру. Поражаюсь, как с такими заостренными когтями можно по клавишам попадать и не цепляться ими друг об друга.

- Вы по какому поводу? – удосуживаюсь услышать вопрос. Буковки у примы приемной растягиваются, неприятно скользя по нервным рецепторам слуховых клеток.

- Мне позвонили и сказали, что Булат Эминович вызывает, - я тоже решаю не здороваться.

- Лидия Снегурова – это вы? Хм, – обводит она меня медленным взглядом из-под накладных ресничек.

Причем не по отчеству обращаясь. Чувствую себя так, будто меня к заучу вызвали.

« Снегурова! Почему у всех двоечников класса контрольная работа один в один как у тебя? Опять списывать давала?» - слышу в своей голове.

Осмотр явно чем-то удивил секретаршу. Но в целом видно, что оставил довольной. Это по снисходительной улыбке заметно. Наверное, тоже ожидала, что Лида – это вся из себя такая сногсшибательная протеже гендира.

А тут я вдруг. Которая в соперницы ею никак не классифицируется.

Может, я и симпатичная девушка, но выгляжу просто.

Волосы в высокий пучок собраны. В аккуратный, но скучный. Минимум макияжа, строгая блузка и юбка ниже колен. Каблук тоже невысокий. На работу я удобную обувь ношу.

В конечном итоге мне указывают на диванчик и предлагают подождать.

Булат очень занят и не может принять меня тотчас же.

Я б, наверное, даже удивилась, если б было иначе. Уверена, бывший не упустит возможности указать мне, насколько незначимое положение я занимаю.

Когда мне сообщают, что можно пройти, начинаю против воли мандражировать. Ноги ватные, сердце шумит в районе ушей.

Иду к двери, но секретарша меня опережает.

- Подождите, я узнаю, можно ли зайти, - чуть ли не плечом отталкивает меня девушка.

Вскидываю брови. Сказали же уже вроде в динамик, что можно. Но тут, видно, свой алгоритм аудиенций у босса.

- Була-а-ат Эминович, - мягко вытягивая буковки, откидывает брюнетка свои смоленые отутюженные волосы за спину, - Лидия Викторовна здесь. Впуска-а-ать?

- Да, Эля, зови, - разрешает Казбеков.

Ловлю себя на том, что с удовольствием откинула бы Элючку назад, схватив за блестящие пряди.

«Откуда во мне эта дикость?» – поражаюсь себе.

А Эля будто чувствуют это моё необъяснимое желание и спрашивает, как нарочно:

- Мне оста-а-аться?

- Нет, Эля, можешь быть свободна, - слышу я только голос Булата, но не вижу его самого. Потому что проход мне перегородила услужливая секретарша.

Наконец она чиркает по мне еще одним оценивающим взглядом и освобождает дорогу.

Ей это дается с трудом. Выглядит так, будто она отчаянно оберегает своего босса от посягательств.

Теперь еле сдерживаюсь, чтоб не хихикнуть. Нервное это, наверное.

Но как только оказываюсь в уже знакомом кабинете, меня скручивает в напряженный узел.

- Добрый день, - здороваюсь и уважительно жду, когда директор озвучит причину моего здесь нахождения.

Лицо Булата – непроницаемая маска.

Он смотрит на меня ничего не выражающим взором. Прямым. Холодным.

Мурашки выползают на кожу спины от этого взгляда.

Стараюсь не отводить свой, хоть это и непросто.

С каждой секундой неловкость осязаемо опускается на меня, сбивая с равновесия.

Казбеков будто нарочно медлит. Не начинает разговор, заставляя меня постепенно съеживается под тяжестью его пытливого взгляда.

А потом мой случайно мажет по белому листу с черным печатном текстом, что лежит на его столе.

Я знаю, что это за бумага. Там моя подпись внизу. Моё заявление об уходе.

Булат ловит мой взгляд и чуть заметно вздергивает бровь.

- Мне принесли твоё заявление. Так просто сдалась? – режет слух его ровной голос без ощутимых интонаций.

Сильнее вжимаю ногти в запотевшие ладони. Расправляю плечи, что готовы хрустнуть от навалившегося напряжения.

- Прошу вас подписать моё заявление, - проговариваю, никак не комментируя его вопрос или своё решение.

- Здесь не указана причина твоего прошения, - говорит он ледяным голосом, не освобождая меня от своего цепкого взгляда.

На мгновение чувствую себя дезориентированной. Не предвидела, что предстоит объяснять Казбекову, почему так спонтанно решила уходить. Но быстро беру себя в руки.

- Я писала в заявление. По семейным обстоятельствам, - так сухо и по существу отвечать, как получается у него, я не умею.

И с разочарованием чувствую, что мой собственный голос предательски подрагивает в конце реплик.

Мне бы его хладнокровия! Хоть капельку.

- Семейным? – вот теперь и в тембр моего бесстрастного босса прокрадывается тонкая эмоция.

Насмешка.

«И что она означает? – приходится мне ванговать. – Булат считает, что я в принципе личность, неподходящая для семьи? Такая… свободная. Открытая для необременительных отношений. Или что там происходит в его деспотичной голове?»

Типа это у него семья и ценности там важные. А я так, бабочка-однодневка?!

- Да. По семейным, - вскидываюсь, с прогорклым облегчением ощущая, что на место прострации приходит злость.

И семья – это не только муж, между прочим. У меня чудесный ребенок и мама. И это моя семья. У меня родные, бесконечно любимые мои люди. За что я безмерно благодарна Провидению.

Смотрю, не отворачиваясь, во въедливые глаза бывшего.

Хочу, чтобы прочел в моих, что я счастлива без него. Что его участие в моем существовании далеко не обязательное условие для того, чтобы я вела полноценную и самодостаточную жизнь.

А еще я немного расслабляюсь оттого, что знаю сейчас наверняка – Булат не в курсе, что у нас с ним родился ребенок.

Меня дрожь пронимает, когда думаю о том, как он может отреагировать в случае, если правда вскроется.

Не поверит? Это наиболее лучший сценарий, как бы парадоксально оно ни звучало.

Или попробует отнять у меня Альбину?

Заставляю себя не думать об этом. Зачем ему моя дочь? Он же не хотел от меня детей. На аборт готов был послать.

Разве переклинет Казбекова из вредности. Специально вздумает на отцовство подавать. И отберет мою Звездочку только, чтобы сделать мне еще больнее. Как кара за то, что скрыла от него дочку. Как бы наказать за молчание чтобы.

- Вот как, - произносит Булат губами, дрогнувшими в ядовитой усмешке. – А твоему… шефу, Барханову , - цедит он сквозь сцепленные зубы имя так, словно что-то ругательное произносит, - об этом известно? Что у тебя… семья.

Не понимаю, причем тут Марк Александрович?

Хмурюсь, вглядываясь в потемневшее лицо Булата.

Мысли скачут, как на горящих углях подпрыгивая, с одной догадки на другую приземляясь.

Где-то пульсируют закравшиеся в разум опасения, что Казбеков знает про дочку.

Однако связать этот момент с Бархановым, который никакого отношения к моему ребенку не имеет, не получается. Я теряюсь в догадках и чокнутых предположениях.

В конце концов, моя логика терпит полное фиаско и сдается.

- Что ты имеешь в виду, приплетая сюда Марка Александровича? – спрашиваю резче, чем следовало.

И только после того, как отзвучал мой вопрос, соображаю, что на «ты» механически перешла.

Однако Булат не одергивает меня за это. Его, как выясняется, другое интересует.

- Ну как же? Вы же с твоим начальником в таких близких , доверительных отношениях, - в ступоре наблюдаю, как мощная фигура бывшего покидает комфортное кресло и устремляется ко мне.

- Не понимаю, на что ты намекаешь, Булат Эминович, - дергаюсь от него в сторону. – Но так или иначе моя личная жизнь тебя никак не касается больше, - говорю, а сама встревоженно слежу, как мягко он подбирается ко мне.

Еще и пиджак зачем-то скидывает, оставляя его на спинке кресла.

Это выводит из равновесия. Во мне борется желание броситься наутек с твердым намерением оставаться на месте. И не показывать ни тени робости.

Однако я в таком смятении, что уже обращаюсь к нему не по правилам субординации, но при этом упорно добавляя отчество.

И, конечно, от Казбекова не ускользает моё загнанное состояние. Он ядовито усмехается и продолжает свой маневр.

- Разумеется, вне работы ты вольна встречаться с кем вздумается. И даже образ жизни вести не самый, хм, похвальный, - пробирают меня до костей вкрадчивые интонации в его голосе. – Однако, видишь ли, Снегурка, фирма, на которую ты работаешь, не приемлет отношений между сослуживцами. Тем более неузаконенных.

- Прекрасно. Тогда почему вы так близко подходите ко мне, Булат Эминович? Не опасаетесь, что я восприму это как харрасмент? – я уже так сильно вжалась в столешницу у себя за спиной, что она в бедра мне больно врезается.

- А тебя это как-то смущает? – давит он и тоном, нависая надо мной всем своим внушительным корпусом. - Можешь уже приступать к осуществлению другого плана, - красноречиво задерживаются его глаза цвета золотистого металла на моей груди.

- Что? – ловлю пересохшим ртом воздух, пропитанный резким запахом его парфюма.

- На что-то же ты рассчитывала, отказываясь от приличной работы и заплаты? – усмехается злобный призрак из моего прошлого. – Тебе мечталось поскорее перебраться на содержание к Барханову? Но вынужден тебя разочаровать, Снегурка, - вновь режет мне слух давно забытым прозвищем. – Твой любовничек не горит желанием сажать тебя на свою шею. Он так отчаянно просил оставить тебя в холдинге. Не перечеркивать твою карьеру , - тут в его густой тембр обрывается хриплой усмешкой, и затем Булат продолжает. - Якобы ты из чисто женской недальновидности и эмоциональности написала заявку на увольнение. А теперь и сама жалеешь о своей оплошности.

Последняя информация и так бьет меня в незащищенную спину. А уж окончание фразы и вовсе добивает ударом наотмашь.

- Марк Александрович просил за меня? – расширяются мои глаза по мере того, как услышанное оседает в мозгу. – Да еще и в такой форме?

- Да. Пришел просить за подчиненную. Ни на что не годную. Ничем отделу не помогающую. Просто по доброте душевной. Представляешь, твоему Марку Александровичу даже удалось удивить меня, - ведет Булат широкими плечами, даже не думая отстраняться. - А я ведь давно отвык поражаться чему бы то ни было.

- Он не мой, - шиплю, упираясь ладонями в рельефную грудь, спрятанную под белоснежной сорочкой. – А ты просто не умеешь верить в добро в людях. Отойди, Булат.

Очень толкает добавить - не от кого тебе учиться было. Ведь мать Булата точно не прививала сыну человеколюбие. Но я, конечно, ни за что не произнесу ничего подобного.

Вообще правильнее было бы вернуться к общению в стиле руководитель и подчиненная. А то нас обоих куда-то не туда занесло. Однако сделать это не так просто. Особенно когда под моими заледеневшими руками вздымается горячая мужская грудь.

Булат не убирает моих рук.

Он застыл каменной глыбой.

И единственным признаком жизни, что он сейчас подает, помимо шумного дыхания, является страшный блеск в прожигающих меня глазах.

- Я верю в то, что вижу, - сжав челюсти, выдает Булат. – Почему Барханов так желает оставить тебя при себе? Я же всё равно узнаю, как далеко у вас зашло, Лида. Лучше скажи сама.

Желания и мысли приходят в хаотичное движение. Путаюсь в них. Рассказать Казбекову про приставания Барханова?

Но не будет ли это выглядеть жалкой попыткой оправдаться? Да еще и скинуть всю ответственность за нарушения служебной этики на Марка Александровича. При этом эгоистично выгораживая себя перед боссом.