Глава 4

Сидя вечером в комнате, я размышляла о предстоящей прогулке. Мне хотелось подробнее представить, как это будет выглядеть, что мне предстоит увидеть. С момента своего появления, я ведь толком и не видела ничего, кроме домика в лесу, да замка, который у меня не получается воспринимать иначе, как красивую и комфортную тюрьму.

Всё время до вечера, я пыталась себя чем-то занять: читала и вспоминала всеми разными словами Олонсо. Зачем такие сложные книги?! После, пыталась создать из огня небольшую фигуру или хотя бы что-то подобное. Меня не отпускала мысль, что у меня может получиться, как в фильмах про магию. Каждый герой умело подчинял себе свою способность. Тот же Ученик Чародея! Или там не было огня?.. В любом случае, там был ученик, который благодаря учёбе стал сильным магом. Николас Кейдж, там, конечно, был хорош!

Внезапный стук в окно заставил меня вздрогнуть. Я недоуменно огляделась — всё вокруг погрузилась в полумрак. Маленькие огоньки свечей неохотно отгоняли надвигающуюся темноту и кажется проигрывали в этой вечной войне темноты и света. Прохожу на балкон, раскрывая высокие тяжёлые створки и там меня ждало не только удивление, но и Бёвард. Узнать его получилось не сразу из-за плаща, капюшон надёжно скрывал его лицо и в этих одеждах он казался выше и крупнее, напоминая мне призрака.

— Моя госпожа готова прогуляться? — скидывая капюшон, спрашивает Бёвард и протягивает мне ещё один плащ.

— Только если в компании своего рыцаря, — не оставшись в долгу, отвечаю и быстро накидываю плащ.

— Тогда позвольте вам помочь, — Бёвард быстро обходит и подхватывает меня на руки. Не ожидая подобного, я коротко вскрикиваю и вцепляюсь в его сильные плечи пальцами.

Как будто не ощущая моего веса, Бёвард подходит к краю балкона и сердце моё летит вниз от догадки. Хитро, словно лис, улыбнувшись мне, Бёвард делает шаг вперёд и мы падаем. Я закричала, сильнее сжав пальцы и уткнувшись ему в шею. Ощущение падения было коротким, но страшным. Ветер растрепал волосы, забрался под одежду и на мгновение мне показалось, что сейчас мы разобьёмся, однако... Однако я почувствовала сильный толчок и с трудом разжав веки, увидела всё такое же довольное лицо рыцаря.

— Мы уже спустились. Можешь меня отпустить, если хочешь.

Стоя на земле, я неуверенно отпустила плечи Бёварда и отступила на шаг назад, ощущая слабость в ногах и учащённое сердцебиение. Прогулка начиналась довольно экстремально, но Бёвард выглядел абсолютно спокойным и радостным.

— Я думала, мы разобьёмся! — возмущённо воскликнула я, пытаясь отдышаться.

— Прости, не хотел испугать тебя, — с лёгкой улыбкой ответил он, — просто хотел добавить немного приключений в нашу прогулку.

— Ты называешь падение с балкона приключением? — язвительно поинтересовалась я, хотя внутренняя радость боролась с негодованием.

— Назову это началом великого путешествия, — весело заявил Бёвард, предлагая руку. — Готова отправиться дальше?

Я колебалась секунду, но затем решительно взяла предложенную руку. Вечерняя прогулка по городу оказалась чудесным способом расслабиться и отвлечься от повседневной рутины. Мы гуляли по улочкам, любовались архитектурными памятниками и беседовали на разные темы.

Да, здесь нельзя было сделать фото, лишь запомнить или записать. Рисовать не каждый умел, чтобы запечатлеть любимые моменты. Приходилось дорожить всеми моментами, ведь только они были у этих людей. Мне стало немного грустно от осознания, что здешние люди не видели благов цивилизации, не знали, что такое камера, фотография... Возможно они смогут увидеть это, но позже. Гораздо позже...

Мы вышли из перелеска и я охнула от обилия разноцветных фонариком, развешанных то тут то там. Дети носились с воздушными змеями, отовсюду чувствовался аппетитный запах жареннего мяса, да выпечки. Люди танцевали под музыку, веселились.

— Осталось всего три дня до завершения ярмарки, — объяснил Бёвард и повёл меня по не широким образовавшимся коридорчикам между палатками. Мы прошли мимо торговца украшениями и пока мы шли, я не могла оторвать глаз от переливающихся в свете фонариков, драгоценных камней.

Дальше была лавка со вкусностями — яблоки в меду, сухофрукты, орехи и много чего другого.

Особенно запоминающимся моментом стала остановка у небольшого шатра, где продавали горячий шоколад. Теплое питьё согрело тело и душу, добавив приятных ощущений к общему впечатлению от прогулки.

— Смотри сюда, — Бёвард повёл меня к лавке, где продавали жареное на костре мясо с овощами. — Две палочки, пожалуйста.

Такой вкуснятины я не ела даже в замке! Бёвард засмеялся, видя моё лицо и горящие от восторга глаза. От такой великолепной еды у меня выступили слёзы.

— Эй, ну ты чего? — сквозь смех, спросил Бёвард и погладил меня по голове.

Я не могла вымолвить и слова. Смахнув выступившие слёзы, широко улыбнулась.

— Просто это так вкусно! — воскликнула я, теперь в полной мере осознавая, как прекрасно — говорить и смочь передать свои эмоции в словах. — Спасибо!

Впервые я увидела на щеках Бёварда лёгкий румянец и мне показался он настолько милым, что я не удержалась и обняла его: пылко и жарко. От него пахло сеном и травами из лаборатории отца. Близкий друг, верный соратник — ближайший их всех окружающих меня людей.

— Спасибо, — прошептала я снова, прижимаясь щекой к его щеке. — Это лучшая ночь за последнее время.

Я почувствовала, как крепкие руки рыцаря обняли меня в ответ и прижали к себе, как нечто невероятно ценное и дорогое.

— Не за что, — также тихо ответил Бёвард и когда я отмтранилась, посмотрел на меня так тепло и нежно, что не удержавшись, я коснулась пальцами его подбородка. Его губы так близко, дыхание тёплое касалось лица, а в глазах, как будто отражался целый мир.

Я понимала, что этим миром была Рогнеда, но никак не я. Но сказать ему об этом невозможно, вряд ли он поверит.

Задорная музыка вывела меня из потока мыслей. Я снова широко улыбнулась.

— Пошли потанцуем?

— Ой, нет, я не танцор.

— Я тоже, но разве это нам помешает? — с хитрой улыбкой спросила я и потянула Бёвард а за собой.

Мы быстро вошли в движущуюся толпу, подстраиваясь под общий ритм танца. Мы сплетались пальцами, расходились в стороны, подпрыгрвали, шли друг другу на встречу и тут же отходили. Я чувствовала, как под ногами стольких людей дрожала земля, как в воздух наполнялся смехом и искрящейся радостью.

Как жаль, что эта ночь не продлилась вечно.

Мы бродили по улочкам и я наслаждалась по-настоящему волшебной ночью. Люди были приветливы и добры, мы накупили кучу сладостей и практически сразу же их съели. Убегали от разъярённого петуха, который наверняка решил, что Бёвард захотел покуситься на его курочек, гладили котов, живущих у старого кузнеца, а в конце любовались звёздами, сидя на крыше одного из домов. Если честно, мне было невероятно хорошо и, наверное, я могла бы остаться на этой самой крыше до утра.

Мы провели на крыше несколько часов, наслаждаясь видами ночного города и душевной беседой. Звёздное небо, усыпанное яркими созвездиями, создавало романтическую обстановку, усиливая ощущение волшебства и свободы.

Теплая компания, свежий воздух и отсутствие ограничений дали возможность почувствовать себя свободной и счастливой. Бёвард оказался прекрасным спутником, с которым легко находить общий язык и наслаждаться простыми вещами.

Вдруг, подняв голову вверх, я заметила, что звезды образуют интересные фигуры. Решив испытать удачу, я показала пальцем на одну из них и загадала желание.

— Интересно, исполнятся ли мечты? — задумчиво произнесла я, переведя взгляд на спутника.

— Всё зависит от того, насколько сильно ты веришь в исполнение желаний, — философски ответил Бёвард, улыбаясь. — Иногда достаточно просто мечтать и стремиться к цели, чтобы мечта воплотилась в реальность.

И мне вдруг стало грустно. Мой Артём всё ещё не был моим или теперь всегда стоит обращаться к нему Ивар? Для меня это было сложно, скорее я продолжала отрицать то, что здесь он другой человек, ведь сколько я его знала — он всегда улыбался и был добрым, как Бёвард! Я снова посмотрела на рыцаря рядом. Бёвард совсем не походил внешне на Артёма и внутри у меня было ощущение, как будто я предаю мужа. "Но разве можно предать того, с кем ты невместе?" — вдруг всплыла мысль в голове и я бы продолжиа мусолить её, если бы из пучин размышлений меня не выдернули крики.

Крики разорвали тишину ночи, заставив меня вздрогнуть. Бёвард мгновенно вскочил на ноги, его рука потянулась к мечу, висящему у пояса. Внизу, на узкой улочке, мелькали тени — несколько фигур в тёмных плащах тащили кого-то за собой. Среди воплей я узнала знакомый голос старого кузнеца, чьих котов мы гладили всего пару часов назад.

— Это Ульрик и его люди, — прошептал Бёвард, его лицо напряглось. — Они охотятся на тех, кто не платит «налог» за право жить в этом городе.

— Но почему кузнец? Он же всех кормит своими яблоками! — воскликнула я, чувствуя, как в груди разгорается гнев.

Бёвард уже спускался по лестнице, ведущей с крыши. Я последовала за ним, сердце колотилось так, будто хотело вырваться наружу. На улице было душно от факелов, и запах гари смешивался с ароматом ночных цветов. Толпа собралась у кузницы, но никто не решался вмешаться. Ульрик, высокий мужчина с шрамом через всё лицо, держал кузнеца за воротник, а его люди уже связывали старика верёвками.

— Стой! — крикнул Бёвард, выступая вперёд. Его голос звучал так громко и уверенно, что даже Ульрик на миг замер. — Отпусти его. Или тебе напомнить, что королевский указ запрещает такие расправы?

Ульрик фыркнул, но в его глазах мелькнула неуверенность. Он явно знал Бёварда — и знал, что рыцарь не станет шутить. Тем не менее гордость взяла верх:

— Этот старый дурак должен мне три серебряных монеты. А если не отдаст — его кузница станет моей.

— У меня есть деньги, — вмешалась я, вытаскивая из кармана горсть монет, которые мы получили за продажу сладостей. — Вот, забирай и уходи.

Ульрик усмехнулся, взяв монеты. Но вместо того чтобы отпустить кузнеца, он бросил их на землю.

— Мне нужны настоящие деньги, девочка. Не детские игрушки.

Бёвард сделал шаг вперёд, и в этот момент я вспомнила о звезде, на которую загадывала желание. «Пусть всё будет хорошо», — подумала я, глядя на небо. И будто в ответ на мою мысль, одна из звёзд вдруг вспыхнула ярче, осыпав площадь серебряным светом. Ульрик закричал от удивления, его люди попятились. В свете звезды стало видно, как на руке Бёварда проступает странный знак — древний символ, который я видела в своих снах.

— Это знак Дома Света, — прошептал кто-то из толпы. — Рыцарь-хранитель...

Ульрик побледнел. Он знал легенды. Люди Дома Света защищали город задолго до того, как короли взошли на троны. Не говоря ни слова, бандиты отпустили кузнеца и скрылись в темноте.

Старик, дрожа, поднял монеты и положил их мне в руку.

— Спасибо, дочь моя. Но не мне их принимать. Это знак свыше — звезда сама выбрала тебя.

Бёвард помог кузнецу встать, и в его глазах я снова увидела ту же доброту, что и у Артёма. Может быть, это и есть ответ на моё желание — не вернуть прошлое, а найти свет в настоящем. Я взяла Бёварда за руку, и он удивлённо посмотрел на меня.

— Иногда мечты исполняются не так, как мы ожидаем, — сказала я, вспоминая его слова. — Но они всё равно приносят счастье.

Он улыбнулся — той самой улыбкой, от которой сердце замирает. И в этот момент я поняла, что мне не нужно выбирать между Артёмом и Иваром. Есть только эта ночь, эти звёзды, и рыцарь, который стоит рядом. А завтра... завтра будет новая история.

К утру замок будто выдохся. Шум вечернего города остался позади, сменившись приглушённой тишиной каменных коридоров. Я шла по длинной галерее, и каждый шаг отдавался глухим эхом под сводчатым потолком. Сквозь высокие, узкие окна просачивался холодный свет рассвета, окрашивая стены в блеклое серебро. После тёплой, живой ночи на городских улочках замок казался слишком строгим, почти чужим.

Служанка, проходя мимо с корзиной белья, почтительно опустила глаза и быстро прижалась к стене, давая мне пройти. Двое стражников у лестницы синхронно склонили головы. Я чувствовала их взгляды на себе, едва заметное напряжение — ко мне здесь относились как к чему-то важному и опасному одновременно. Не просто гостья, не просто жена человека, которого, возможно, больше нет. Для них я была… фениксом.

Сердце неприятно сжалось, когда я дошла до знакомых дверей тронного зала. Деревянные полотна были украшены резьбой: переплетающиеся ветви, королевский герб и вытянутый силуэт птицы с распахнутыми крыльями. Феникс. Он здесь был везде — на гобеленах, на щитах, даже на пряжках поясных ремней у стражников. Символ надежды для одних и оружие для других.

— Его Величество ждёт вас, госпожа Рогнеда, — тихо произнёс стражник, открывая дверь.

Я глубоко вдохнула и вошла.

Тронный зал был огромным и холодным. Высокие колонны тянулись вверх, теряясь в полумраке, полотнища флагов лениво шевелились в редких потоках воздуха. На стенах горели факелы, но их свет казался слишком жёлтым и жёстким после мягкого сияния звёзд прошлой ночи.

Король Ричард стоял не на троне, а у одного из больших окон, заложив руки за спину. Высокий, широкоплечий, с тяжёлым золотым обручем на тёмных волосах, он казался частью самого замка — таким же крепким, непоколебимым и немного пугающим. Услышав мои шаги, он обернулся.

В его взгляде не было ни доброй усталости, ни участливой мягкости. Только холодный расчёт и скрытое раздражение.

— Рогнеда, — произнёс он ровным голосом, в котором не чувствовалось приветствия. — Ты знаешь, почему я велел позвать тебя?

Я остановилась посреди зала, чувствуя, как пустое пространство между нами превращается в пропасть.

— Догадываюсь, — осторожно ответила я. — Речь о вчерашнем вечере.

В уголке его губ мелькнула тень усмешки — короткая, безрадостная.

— Вечер… — повторил он, будто пробуя слово на вкус. — Ты называешь «вечером» то, что для других могло закончиться мятежом, покушением или рассылаемыми по всей стране слухами.

Он сделал несколько шагов навстречу, тяжёлый плащ скользнул по полу.

— Вы покинули замок без предупреждения. В сопровождении лишь одного рыцаря. В город, где каждый вор, наёмник и шпион продает информацию за несколько медяков. Как ты думаешь, Рогнеда, скольким людям вчера достаточно было одного взгляда на тебя, чтобы запомнить твоё лицо?

— Я… просто хотела увидеть город, — тихо сказала я, чувствуя, как подступает неловкая обида. — Людей. Они такие живые… И никто не смотрел на меня как на…

— Как на сосуд силы, — жёстко перебил Ричард. — Как на оружие. Как на ключ к равновесию в этом королевстве. Да, в городе они не видели в тебе феникса. Пока. Но достаточно одной легенды, одного шёпота, одного рисунка на обороте трактирной двери — и ты перестанешь быть просто девушкой, гуляющей по ночному рынку.

Он понизил голос, но от этого его слова только сильнее резали по живому:

— Ты понимаешь, что несёшь в себе силу, за которую многие готовы вырезать целый город? В твоих руках — феникс. Не метафора, не красивая сказка. Живая, древняя сила, способная изменить ход войны. И ты ходишь по ночным улицам, как ребёнок, сбежавший с урока.

Я почувствовала, как внутри поднимается протест.

— Но вы сами говорили, что люди — это не только армии и политические игры. Что король должен знать свой народ…

— Король, — резко бросил Ричард, — а не та, ради чьей безопасности я уже пожертвовал тремя отрядами, двумя советниками и собственной репутацией.

Он выдержал паузу и посмотрел прямо в глаза, пристально, до мурашек.

— Тебя не должны знать в лицо. Ни в портовых тавернах, ни на рынках, ни на постоялых дворах. Твоё имя может ходить в легендах — но не лицо, не голос. Чем меньше людей поймут, кто ты, тем меньше желающих придут за твоей головой.

— Но я была с Бёвардом, — выдохнула я. — Он меня защищал.

Имя рыцаря прозвучало в зале как-то особенно громко. В глазах Ричарда на миг мелькнула тень — раздражение, смешанное с чем-то вроде усталого понимания.

— Да, — кивнул он. — Он был с тобой. И именно поэтому я сейчас разговариваю с тобой, а не выслушиваю отчёт о вашем похищении или смерти.

Он поджал губы.

— Но даже лучший меч не защитит от стрелы, о которой никто не знает. От яда в пиале вина. От толпы, которая решит, что ты — источник их бед, а не их надежда.

Я невольно вспомнила вчерашнюю площадь, Ульрика, связанного кузнеца, серебряный свет звезды, знак на руке Бёварда. Вчера всё казалось сказкой — сегодня обретало иной, тяжёлый смысл.

— Вы боитесь, что меня… используют? — спросила я, чувствуя, как где-то под грудиной шевелится ледяной ком.

Ричард чуть нахмурился, но его голос стал спокойнее:

— Я боюсь того, что, если ты умрёшь или попадёшь в чужие руки, это королевство превратится в поле битвы. Бояре, соседи, секты, тайные ордена — все захотят оторвать от феникса кусок силы. В лучшем случае тебя сделают знаменем. В худшем — жертвой.

Он на мгновение отвёл взгляд в сторону, к флагу с вышитой птицей.

— Я видел, что бывает с теми, кто становится символом. Их редко спрашивают, чего хотят они сами.

В его голосе прозвучало что-то личное, но я не успела понять, что именно. Вместо этого я тихо произнесла:

— Но разве это жизнь? Быть спрятанной за стенами, ходить только по коридорам и залам, видеть мир через окна?

Ричард медленно подошёл ближе. Осталось всего несколько шагов между нами, и теперь он смотрел на меня не только как король, но и как человек, не лишённый сочувствия.

— А разве жизнь — это быть мишенью? — ответил он не сразу. — Я не прошу тебя стать узницей. Ты можешь гулять по саду, по внутренним дворам, можешь встречаться с теми, кому я доверяю. Твой отец всегда с стобой. Башня Магов в твоём распоряжении. Возможно, однажды мы создадим мир, в котором ты сможешь выйти за стены, не рискуя всем, что на тебе завязано.

Он чуть склонил голову.

— Но сейчас, пока вокруг слишком много тех, кто ищет слабое место, ты не имеешь право вести себя, как обычная девушка. Потому что ты — не обычная. Хочешь того или нет.

Я сжала пальцы в кулак, ногти больно впились в кожу. Вчера ночью, среди смеха, сладостей и звёзд, я почти забывала, кто я здесь. Не феникс, не чьё-то оружие. Просто женщина, которой хорошо в компании рыцаря, умеющего улыбаться.

— И что теперь? — тихо спросила я. — Запрёты? Стража у дверей? Бёварда — под замок?

На мгновение в его глазах вспыхнула искра раздражения.

— Если бы я хотел посадить тебя под замок, Рогнеда, мы бы сейчас не разговаривали, — холодно произнёс он. — Я хочу, чтобы ты… осознавала последствия. И чтобы Бёвард помнил, что он не спутник для прогулок, а щит. Щит не выбирает, где ему приятно находиться. Он стоит там, где должен.

Я опустила взгляд. Внутри всё спорило, бунтовало, но часть меня понимала: в его словах была логика, жёсткая и неприятная, как холодный металл.

— Я не отниму у тебя права жить, — добавил Ричард уже мягче. — Но попрошу быть осторожнее. Отныне любые выходы за пределы внутренних стен — только с моего разрешения. И без маски или капюшона больше не появляешься в городе. Люди могут любить легенду о фениксе. Но им не нужно знать, как выглядят его глаза.

Я задумчиво коснулась лица, словно пытаясь представить, как оно выглядит со стороны. Простое, человеческое. И в то же время — чьё-то чужое оружие.

— Я… постараюсь, — сказала я наконец. — Я не хотела никому навредить. Просто хотела немного… нормальности.

Ричард медленно кивнул.

— Нормальность — роскошь, которую мы редко можем себе позволить, — вздохнул он. — Но, возможно, однажды ты найдёшь свою. Только не ценой собственной головы.

Он вернулся к окну, словно тем самым разговор был завершён. Я постояла ещё мгновение, затем развернулась и направилась к выходу.

Когда тяжелые двери тронного зала закрылись за моей спиной, коридор показался ещё более пустым. Свет из окон был всё таким же холодным, но теперь я замечала, как на стекле отражается моё лицо — чужое в этом мире и слишком важное, чтобы его видели.

Я шла по замку и думала о вчерашней ночи, о смехе, о звёздах, о руке Бёварда в моей. О том, как легко там, наверху, было забыть, что я — феникс. И как трудно теперь снова примерить эту роль, зная, что с каждой улыбкой, увиденной лишними глазами, я ставлю под удар не только себя, но и всех, кто верит в эту проклятую птицу.

И всё же, где-то глубоко внутри, теплым искрой жила упрямая мысль: если феникс рождается из пепла, значит, и свобода когда-нибудь родится из этих стен. Только бы дожить до того дня.

Библиотека замка жила своей особой тишиной — не пустой, а наполненной: шорохом страниц, сухим потрескиванием камина и редким скрипом лестницы, по которой библиотекарь когда-то поднимался к верхним полкам. Пахло пылью, старой кожей переплётов и чем‑то горьковатым, чернильным.

Я сидела за тяжёлым дубовым столом, передо мной лежал раскрытый фолиант — такой большой, что казалось, его можно использовать как дверцу. На полях были заметки разными руками, местами чернила выцвели до серого. Текст упорно цеплялся за взгляд — «о природе огня», «о сосуде», «о каналах» — но смысл то и дело ускользал. Я перелистывала страницу за страницей и ловила себя на том, что больше думаю о короле Ричарде и его холодном голосе, чем о строках.

Напротив устроился маг Алонсо. Он выглядел так, будто родился в этой библиотеке: длинный тёмный плащ, аккуратная бородка, пальцы в пятнах от чернил и трав. На столе рядом с ним лежали тонкие дощечки с рунами и маленькая стеклянная колба, в которой медленно перекатывался янтарный свет.

— Не нужно пытаться понять всё сразу, госпожа Рогнеда, — сказал он, заметив, как я в раздражении провожу пальцем по абзацу. — Эти книги любят пугать. Особенно тех, кто действительно способен.

— Они не пугают, — пробормотала я, не отрываясь от текста. — Они… давят. Будто от меня требуют чего-то, чего я ещё не умею.

Алонсо чуть наклонился вперёд и постучал ногтем по строкам.

— Вот здесь, — он указал на место, где красивым витиеватым почерком было выведено: «Сила огня питается желанием и гневом». — Видите? Частая ошибка. Люди читают это и думают: «значит, мне нужно злиться». А на деле — наоборот. Гнев открывает дверь, но если вы входите в неё без контроля, вас выносит обратно… вместе со стеной.

Я подняла на него глаза.

— Тогда с чего начинать?

— С простого, — Алонсо поднял ладонь, и огонёк с камина будто откликнулся: маленькая искра отделилась от пламени и зависла над его пальцами, дрожа, как живая. — С дыхания. С внимания. С понимания, что сила — это не ваша эмоция. Это река. А вы — русло.

Он аккуратно «посадил» искру на деревянную дощечку. Та не загорелась, только потеплела, и по её поверхности пробежала тонкая линия света.

— Попробуйте, — сказал он. — Не вызывайте огонь. Просто почувствуйте тепло в груди. Там, где вы обычно ощущаете страх… или радость. Не толкайте это чувство. Смотрите на него, как на свечу в комнате.

Я положила ладони на стол. Закрыла глаза. Вдох — медленный. Выдох. Сначала внутри было лишь напряжение и обида, как туго завязанный узел. Потом — слабое, едва заметное тепло, словно кто-то поднёс к коже тёплую чашку.

— Хорошо, — тихо сказал Алонсо, будто слышал мои мысли. — А теперь — удержите это тепло на одном уровне. Не усиливайте. Не гасите. Стабильность — первое заклинание любого сильного мага.

Я попробовала. Тепло колебалось: то разгоралось, то проваливалось, как дыхание человека, который пытается не плакать. На коже запястий появились мурашки.

— Не сжимайте, — напомнил Алонсо. — Сила феникса не любит клеток. Ей нужен смысл, а не замок. Смысл — это намерение. Например: «я хочу согреть ладони». Не «я хочу сжечь весь мир, потому что мне больно».

Я невольно усмехнулась — коротко, почти беззвучно.

— Очень тонкая грань, да?

— Для феникса — да, — серьёзно ответил он. — Потому что вас слышит не только огонь. Вас слышит сама идея возрождения. И она иногда… слишком буквальна.

Я открыла глаза. На столе, рядом с моими пальцами, лежала полоска пергамента. Я даже не заметила, как Алонсо придвинул её. И теперь по краю пергамента проступал тёплый золотистый оттенок, будто кто-то прошёлся по нему солнечным лучом. Никакого пламени — только мягкое тепло.

— Это вы, — удовлетворённо кивнул маг. — Вот так и нужно начинать. Тихо. Без спектакля.

Я уже хотела спросить, как «тихо» совместить с тем, что во мне сидит сила, из-за которой король говорит о покушениях и войне, но в этот момент дверь библиотеки тяжело открылась.

В проёме появился Габриэль.

Отец вошёл без спешки, но в каждом его движении чувствовалась внутренняя жёсткость. Он был одет просто для дворянина — без лишнего золота, без парадных знаков, однако спина прямая, взгляд цепкий, как у человека, привыкшего видеть опасность раньше других. Он задержался на секунду, оценивая картину: я за фолиантами, Алонсо — напротив, на столе рунические дощечки и следы тепла на пергаменте.

— Алонсо, — произнёс он сухо, как приветствие и приказ одновременно.

Маг поднялся и чуть склонил голову.

— Габриэль. Мы как раз занимались основами.

— Вижу, — отец перевёл взгляд на меня. — Рогнеда.

От того, как он сказал моё имя, у меня внутри всё подобралось. Не ласково — строго. Так он называл меня, когда я делала что-то, о чём потом приходилось жалеть.

— Пап, — выдохнула я.

— Его Величество крайне недоволен, — начал он без вступлений. — И дело не в том, что вы вышли за стены. Дело в том, что вы сделали это так, будто вокруг нет ни врагов, ни политики, ни ответственности. Ушли в город вечером, не предупредив короля. Не предупредив меня.

Алонсо, почувствовав, что разговор становится семейным, сделал шаг назад.

— Я оставлю вас, — спокойно сказал он. — Госпожа, мы продолжим позже. Помните: дыхание и намерение.

Он собрал свои дощечки и бесшумно отошёл к стеллажам, будто растворился среди книг.

Отец подошёл ближе к столу. Его пальцы легли на край фолианта, и переплёт тихо скрипнул.

— Ты понимаешь, что ты сделала? — спросил он тише, но от этого только страшнее.

— Я… хотела просто пройтись, — сказала я, и тут же почувствовала, насколько жалко это звучит на фоне его «врагов и политики». — Я устала быть… прятанной.

— Это не «прятанье», — отрезал он. — Это безопасность. Твоя жизнь — это не только твоя жизнь.

Я вздрогнула. В голове всплыл голос Ричарда: «вас не должны знать в лицо». Слова отца легли на него, как второй слой цепей.

— Вы оба говорите так, будто я вещь, — вырвалось у меня. — Будто меня можно поставить в комнату и охранять, а потом, когда понадобится, вынести, как оружие.

Отец посмотрел на меня долго, тяжело. В его взгляде мелькнуло что-то, похожее на боль, но он не позволил ей задержаться.

— Ты не вещь. Именно поэтому я и злюсь, — сказал он. — Потому что ты ведёшь себя так, будто тебя нельзя потерять.

Слова ударили точно в то место, которое я прятала глубже всего.

Потерять.

На секунду библиотека исчезла. Вместо неё — белый свет больничного коридора из другой жизни. Запах антисептика, металл перил под ладонью, телефон в руке, который я сжимала так сильно, что пальцы сводило судорогой. И голос — сухой, чужой, выученный:

«Мы сделали всё, что могли».

Артём.

Мой Артём лежал тогда неподвижно, и я никак не могла принять, что его улыбка — та самая, тёплая, привычная — больше не появится. Я помнила, как думала, что если просто очень сильно захотеть, если изо всех сил… он откроет глаза. Что мир обязан дать мне шанс. Но мир не дал.

Я моргнула, возвращаясь в библиотеку. Глаза защипало. Я опустила взгляд на страницы фолианта, но буквы расплывались.

— Я уже теряла, — тихо сказала я, почти себе. — Вы не понимаете… я уже знаю, как это — когда ты даже не успеваешь попрощаться.

Отец нахмурился.

— О чём ты?

Я не могла объяснить ему «прошлую жизнь» так, чтобы это прозвучало нормально. В этом мире мои слова выглядели бы бредом. Но внутри меня эта память была реальнее каменных стен.

— О человеке, которого я любила, — выдохнула я. — Он погиб. И после этого… мне сложно жить так, будто каждый шаг — под охраной, будто каждый вдох нужно согласовывать. Потому что тогда кажется, что если я буду осторожной, если всё сделаю правильно, то никто больше не умрёт. Но это ведь тоже иллюзия.

Отец медленно сел на край стола напротив, как будто неожиданно почувствовал усталость.

— Рогнеда, — сказал он уже иначе. Не мягко, но человечески. — Осторожность не даёт бессмертия. Она даёт шанс. Единственный. И я не собираюсь отнимать у тебя этот шанс из-за прогулки и сладостей.

Я сжала руки, ощущая на пальцах остаточное тепло от упражнения Алонсо.

— Я не хотела никого подставлять, — прошептала я. — И Бёварда тоже. Просто… там, в городе, я на несколько часов перестала быть фениксом. Перестала быть «силой». Я снова стала собой.

— Станешь собой полностью, когда научишься.

Вечер опустился на замок мягким покрывалом — внутри крепостных стен становилось прохладно, трава темнела от росы, и последние солнечные лучи запутывались в зубцах башен. Рогнеда шла неторопливо по внутреннему двору, где казалось, время останавливается: только звонкие шаги вперемешку с птичьей трелью подчинялись своему особому ритму.

Она набрела на старый дуб у дальней стены, чьё высохшее кронированное тело словно цеплялось за остатки величия. Серые, потрескавшиеся ветви тянулись к небу костяными пальцами. Под корнями не росла трава — там была только сухая земля и немного мха, уцелевшего после долгой жары, бурых шрамов после молний и морозов.

Рогнеда остановилась, положила ладонь на шершавую кору и отозвалась едва слышным шёпотом, будто надеялась, что дерево её услышит. Она не заметила, как к ней подошёл Алонсо — из тени, как всегда, бесшумно и спокойно.

— Немногие задерживаются здесь, — заметил маг, заглянув на неё искоса. — Говорят, дерево погибло ещё при правлении отца короля. Мы пробовали самые разные способы: воду, заклинания, свет — но дуб остался тенью самого себя.

Он помедлил, затем с интересом взглянул на Рогнеду.

— Никто из магов не смог его оживить, — добавил он тише. — Слишком много историй, слишком глубокая рана времени. Даже сила феникса... — он сделал вежливую паузу, изучая её взгляд. — Ты чувствуешь что-нибудь?

Рогнеда не сразу ответила. Нежное покалывание в груди — тепло, с которым сегодня учил обращаться Алонсо, — откликнулось, стоило ей представить, что дерево всё ещё живое. Что в нём осталась память о весне, когда дуб шумел листьями и в тени его качались дети.

— Можно попробовать, — сказала она наконец, больше себе, чем магу. — Кто решает, когда дерево окончательно умирает? Люди… или тот, кто умеет зажигать свет внутри?

— Это ваш вызов? — улыбнулся Алонсо, но в голосе скользнула искренняя поддержка.

— Да, — уверенно кивнула Рогнеда.

Они задержались у дуба ещё ненадолго: Алонсо объяснил не выпускать силу волной, а, наоборот, дать корням «почувствовать весну» изнутри, пробудить их память о жизни.

Позже, уже под чуть синеватым светом вечерних ламп, они двинулись через двор к тренировочной площадке. Оттуда доносился глухой стук мечей — короткие выкрики, звон стали о сталь, резкий, хриплый выдох после удара.

Рогнеда и Алонсо остановились у края арены. На площадке сходились два рыцаря: Бёвард, уверенный, порывистый, с привычкой яростно идти вперёд и улыбаться даже в поединке; и Ивар — новый капитан, чей профиль Рогнеда знала до мельчайшей родинки. Каждый его жест, привычка держать клинок так же, как Артём в её прошлой жизни, резали сердце острым напоминанием.

На миг она забыла о дубе, о магии, обо всём, кроме этого странного, мучительного сходства. Движения Ивара были почти зеркальными — те же, что Артём показывал ей однажды, когда учил защищаться на кухне их прежней жизни. Но Ивар сражался с холодным светом в глазах и отстранённой доблестью незнакомца.

Вперёд! Бёвард ловко парировал выпад, и Ивар сурово, почти зло ответил контратакой. Их бой стремительно становился похож не на тренировку, а на поединок: удары становились всё отчаяннее, старые шрамы на щеках и руках проступали ярче, а лица — ожесточённее.

— Им опасно оставлять свои эмоции наедине с холодной сталью, — пробормотал Алонсо, внимательно наблюдая. — Недаром рыцари так редко позволяют себе драться всерьёз не на войне.

Рогнеда прикусила губу. В душе знакомо закололо — то ли от страха за Бёварда, то ли от того, что каждый взгляд на Ивара обжигал невыносимой тоской. Он был такой же, как Артём, но не узнавал её, даже не смотрел с тем пониманием, что могло бы быть когда-то между ними.

Рядом вновь возникло ощущение древнего дуба: что‑то надежно умерло, но глубоко внутри еще теплится, просится ожить.

— Почему даже после смерти часть души всё равно ищет своё прошлое? — вырвалось у неё шёпотом.

Алонсо покосился на неё, уловив полуслёзы в голосе, но ничего не сказал: вопросы о судьбе магии он завещал времени и сердцу самой Рогнеды.

А на тренировочной площадке мечи вновь встретились с силой, будто оба рыцаря доказывали этой ночи, что память и боль острее всякого оружия.

Ночь долго не отпускала Рогнеду.

Она лежала в постели, глядя в темноту балдахина, и пыталась заставить себя уснуть, но мысли ворочались тяжело и беспокойно, как камни на дне реки. В памяти снова и снова всплывали слова короля, строгий взгляд отца, сухие страницы фолиантов, мёртвый дуб, звон мечей на тренировочной площадке. Ивар. Бёвард. Артём.

Особенно Артём.

Стоило закрыть глаза, как память тут же становилась слишком живой: его смех, его привычка чуть щуриться, когда он смотрел на неё с тёплой насмешкой, то, как он поправлял рукав рубашки одним быстрым движением. И самое страшное — она помнила его не только живым. Память, как жестокая служанка, приносила и другое: белый свет, больничную тишину, звон в ушах после слов, которые сломали её прежнюю жизнь на «до» и «после».

Рогнеда резко села в постели.

В комнате было душно. Луна просачивалась через узкое окно серебристой полосой, ложилась на пол и край покрывала. Она тихо встала, набросила на плечи тёплый плащ и выскользнула за дверь, не желая больше оставаться наедине с собственной бессонницей.

Ночной замок был совсем иным, чем днём. Длинные коридоры, по которым утром сновали слуги и стража, теперь стояли почти беззвучные. Лишь факелы в кованых держателях слабо потрескивали, отбрасывая на стены дрожащие тени. Камень под ногами был холодным, воздух — прозрачным и чуть сырым, будто сама ночь проникла внутрь старых стен.

Рогнеда шла без цели, просто повинуясь какому-то внутреннему зову. Она миновала пустую галерею, свернула к узкому переходу, которого раньше не замечала, и вдруг увидела старую винтовую лестницу. Каменные ступени уходили вверх, в темноту, а рядом на стене виднелась выцветшая резьба: крошечные птицы и ветви.

Голубиная башня, догадалась она.

Ей вдруг захотелось подняться туда — просто чтобы оказаться выше, ближе к небу, подальше от замкнутых комнат и собственных мыслей. Она придержала полы плаща и медленно пошла вверх, чувствуя, как с каждым витком сердце бьётся чуть сильнее.

Башня встретила её прохладой.

Небольшое круглое помещение было залито лунным светом. Окна-бойницы открывали вид на тёмный двор, зубцы стен и бескрайнее небо. Но голубей там не было. Ни шороха крыльев, ни воркования. Только один человек.

Ивар.

Он сидел на низком каменном выступе у окна, опершись локтями о колени, и смотрел куда-то в ночную даль. Свет луны серебрил его волосы и резче обозначал знакомый профиль. У Рогнеды всё внутри мгновенно сжалось.

Страх и волнение накрыли её почти одновременно.

На секунду ей захотелось бесшумно отступить, пока он не заметил. Но, словно почувствовав её присутствие, Ивар обернулся.

Он тут же встал.

— Госпожа, — произнёс он спокойно и сдержанно, слегка склонив голову. — Простите, я не ожидал здесь кого-то встретить.

Его голос был не тем. Не Артёма. Ни интонацией, ни тембром. И всё же этого оказалось достаточно, чтобы у неё защемило в груди.

— Это я должна просить прощения, — тихо ответила Рогнеда, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Я не знала, что здесь кто-то есть.

Ивар чуть отступил от окна, словно освобождая ей место.

— Если хотите, я уйду.

— Нет, — слишком быстро сказала она и тут же смутилась. — То есть… не нужно. Я просто не могла уснуть.

Он кивнул, будто это всё объясняло. Несколько мгновений они молчали. За окном ветер едва слышно касался камня, где-то внизу на стене перекликнулись стражники.

— Вам часто не спится? — наконец спросил Ивар.

Рогнеда слабо усмехнулась.

— В последнее время — да.

— Замок для вас ещё чужой, — заметил он. — К чужим стенам трудно привыкнуть. Особенно ночью.

Она посмотрела на него. Он стоял совсем рядом, и это было почти невыносимо. Черты лица — те же. Линия подбородка, разлёт бровей, привычка чуть наклонять голову, когда говорит. Всё в нём болезненно напоминало Артёма, и в то же время это был не он. Совсем не он.

— А вам? — спросила она, чтобы не молчать. — Вам здесь не бывает… чуждо?

Ивар задумался.

— Бывает, — ответил он после паузы. — Но человек привыкает ко многому. Даже к службе. Даже к одиночеству.

Последнее слово отдалось в ней особенно больно.

— Одиночеству, — повторила Рогнеда тихо.

Она подошла к окну и остановилась, глядя вниз, хотя почти ничего не видела. На самом деле она смотрела внутрь себя — туда, где жила другая жизнь. Маленькая квартира. Кухня с тёплым светом. Артём, стоящий у плиты в смешном фартуке, потому что обещал «сварить идеальный кофе», а потом смеялся, когда всё убежало. Его ладонь на её талии. Его «ну ты чего» в ответ на любую тревогу. Его живое, простое присутствие рядом, которое когда-то казалось вечным.

— У вас такой вид, будто вы вспоминаете кого-то, — неожиданно произнёс Ивар.

Рогнеда вздрогнула.

— Возможно.

Он помолчал, потом осторожно спросил:

— Это кто-то дорогой вам?

Она медленно кивнула. Говорить было трудно, словно каждое слово нужно было вытаскивать из глубины.

— Очень дорогой.

Ивар не стал перебивать. В этом было что-то почти бережное — его молчание.

— Он погиб, — сказала Рогнеда едва слышно.

Слова повисли в воздухе, и на мгновение ей показалось, что башня стала ещё тише.

Ивар нахмурился, но не из любопытства — скорее от неловкости человека, который не знает, имеет ли право задавать следующий вопрос.

— Мне жаль, госпожа, — произнёс он наконец.

И снова — не тем голосом. Не теми словами. Но вежливо, достойно, искренне. От этого стало только хуже.

Рогнеда опустила голову. Слёзы пришли тихо, без рыданий, без всхлипов — просто одна за другой сорвались вниз, и она даже не сразу заметила их. Ей казалось, что если она будет стоять совершенно неподвижно, то сможет удержать себя, не рассыпаться прямо здесь, перед ним.

Но не смогла.

Она сжала край плаща дрожащими пальцами и закрыла глаза.

Ивар заметил это почти сразу.

— Госпожа?.. — в его голосе прозвучала растерянность.

Рогнеда покачала головой, словно прося его ничего не спрашивать. Но слёзы всё равно текли — молчаливые, упрямые, как будто слишком долго ждали этой ночи и этой встречи.

Он сделал едва заметный шаг ближе, потом остановился, явно не понимая, что ему делать. Коснуться её плеча? Отойти? Позвать кого-то? Его сдержанность, обычно такая уверенная, сейчас дала трещину.

— Я… сказал что-то не то? — спросил он тихо.

Она судорожно вдохнула и быстро вытерла щёки, хотя это ничего не изменило.

— Нет, — прошептала она. — Нет, вы ни в чём не виноваты.

Но от этих слов стало только больнее, потому что он и правда не был виноват. Ни в том, что похож. Ни в том, что не узнаёт. Ни в том, что её сердце всякий раз ошибается прежде, чем разум успевает остановить его.

— Простите, — сказала Рогнеда, стараясь взять себя в руки. — Это… просто память. Иногда она приходит слишком резко.

Ивар смотрел на неё с явным непониманием, но без осуждения. В его взгляде была осторожная тревога.

— Может быть, мне позвать служанку? Или мага Алонсо?

Рогнеда даже покачала головой чуть резче, чем собиралась.

— Нет. Пожалуйста, не надо. Просто… побудьте молча. Если можете.

Он кивнул.

— Конечно, госпожа.

И они замолчали.

Стояли рядом у узкого окна голубиной башни, и между ними было расстояние меньше вытянутой руки — и больше целой жизни. Внизу спал замок, над ними горели звёзды, а Рогнеда, тихо и безнадёжно плача, думала о том, как жестоко иногда судьба умеет возвращать лицо любимого человека, не возвращая его самого.

Ивар ничего не понимал. Возможно, он видел перед собой просто уставшую госпожу, измученную страхами, памятью и чужим миром. Но он остался. Не ушёл, не стал расспрашивать, не нарушил её просьбы.

И в этой молчаливой, неловкой доброте было что-то почти невыносимое.

Потому что Артём тоже остался бы.

Только Артём позвал бы её по имени.

Некоторое время они так и стояли в тишине.

Рогнеда уже не плакала так явно, но слёзы всё ещё подступали, стоило ей лишь на секунду ослабить внутреннюю хватку. Она смотрела в узкий проём окна, на бледную полоску света над тёмными башнями, и пыталась дышать ровно. Рядом стоял Ивар — неподвижно, почти как страж у двери, только в этой неподвижности не было холодной службы. Скорее осторожность человека, оказавшегося рядом с чужой болью.

Наконец он негромко сказал:

— Ночь делает воспоминания тяжелее.

Рогнеда горько усмехнулась, не поднимая глаз.

— А днём они просто делают вид, что их нет.

Он, кажется, хотел что-то ответить, но передумал. Вместо этого снял с каменного выступа сложенный тёмный плащ и молча протянул ей.

— Здесь холодно, госпожа.

Рогнеда машинально взяла плащ. Пальцы на миг коснулись его руки, и сердце снова дёрнулось так больно, что ей пришлось отвернуться.

— Спасибо, — шепнула она.

Она накинула плащ на плечи. Ткань была ещё тёплой, хранившей его тепло, и от этого стало совсем трудно. Слишком много простых жестов этой ночью превращались в пытку.

— Вы часто приходите сюда? — спросила она, лишь бы не молчать о главном.

— Иногда, — ответил Ивар. — Здесь тихо. Никто не мешает думать.

— И о чём вы думаете?

Он чуть помедлил.

— О разном. О завтрашнем дне. О долге. О том, что нужно сделать, чтобы не допустить ошибок.

Рогнеда медленно повернулась к нему. Лунный свет падал на его лицо, делая его ещё более знакомым. Слишком знакомым.

— А о прошлом? — спросила она.

Ивар нахмурился, словно вопрос удивил его.

— Прошлое редко помогает в бою.

— Но оно всё равно остаётся с нами.

— Остаётся, — согласился он после паузы. — Но если слишком часто оглядываться назад, можно не заметить удара спереди.

Рогнеда прикрыла глаза. Это был не Артём. Артём сказал бы иначе, мягче, с этой своей немного усталой улыбкой. Но сама привычка отвечать вот так — коротко, прямо, будто отсекая всё лишнее, — снова цепляла за сердце.

— Вы меня боитесь? — вдруг спросил Ивар.

Она удивлённо посмотрела на него.

— Что?

— Вы смотрите на меня так, — он запнулся, будто подбирая слова, — словно я напоминаю вам что-то, чего вы не хотите видеть. И в то же время не можете отвернуться.

Рогнеда застыла.

Ей стало страшно от того, насколько близко он подошёл к правде, сам того не понимая.

— Я не боюсь вас, — тихо сказала она. — Скорее… того, что чувствую рядом с вами.

Ивар нахмурился сильнее.

— Я сделал что-то неподобающее?

— Нет, — быстро ответила она. — Нет, Ивар, дело не в вас.

Впервые за эту ночь она назвала его по имени, и это имя прозвучало странно, почти чужеродно. Он заметил — едва уловимо изменился взгляд, стал внимательнее.

— Тогда в чём?

Рогнеда опустила голову. Она понимала, что не может сказать ему правду. Не может произнести: «Ты похож на моего мужа так, будто судьба решила издеваться надо мной». Не может объяснить, как страшно и больно видеть перед собой знакомое лицо и каждый раз натыкаться на незнакомого человека.

— Вы очень похожи на одного человека, — сказала она наконец.

Ивар молчал.

— Которого вы любили? — спросил он тихо.

Она кивнула.

Башня снова замерла. Даже ветер будто стих, чтобы не мешать этим словам.

Ивар отвёл взгляд в сторону, к окну. На его лице появилось выражение, в котором смешались неловкость и сдержанное сочувствие.

— Теперь я понимаю чуть больше, — сказал он. — Хотя, боюсь, всё равно не до конца.

Рогнеда слабо улыбнулась сквозь новую волну боли.

— Я сама не до конца понимаю.

Он посмотрел на неё — прямо, спокойно, без попытки утешить ложными словами.

— Это… тяжёлое испытание, госпожа.

— Да, — шепнула она. — Особенно когда этот человек стоит рядом и смотрит на тебя так, будто видит впервые.

Ивар, кажется, уловил в этих словах что-то большее, чем просто сравнение. Его взгляд стал настороженным.

— Вы говорите обо мне?

Рогнеда поняла, что сказала лишнее. Сердце тревожно ударило о рёбра.

— Простите. Я не должна была…

— Нет, — прервал он неожиданно мягко. — Если это поможет вам, говорите.

Она подняла на него глаза. Как легко было бы сейчас сделать шаг, коснуться его лица, провести пальцами по щеке, как когда-то — давно, в другой жизни. Как легко было бы на секунду обмануть себя. И как страшно.

Рогнеда вцепилась пальцами в край плаща.

— У моего мужа были ваши глаза, — тихо сказала она. — Ваш голос, когда вы говорите совсем ровно. Ваши руки. Даже то, как вы поворачиваете голову, когда о чём-то думаете… Всё это было у него.

Ивар будто окаменел.

Не от гнева. От растерянности.

— Госпожа… — начал он, но умолк, не найдя слов.

— Я знаю, что это звучит безумно, — продолжила она, и голос дрожал всё сильнее. — Знаю. И я не жду от вас ничего. Не прошу вас быть кем-то другим. Просто иногда мне кажется, что мир нарочно издевается надо мной. Словно показывает: смотри, вот то, что ты потеряла. Совсем близко. Но тебе это больше не принадлежит.

Последние слова вырвались почти шёпотом.

Ивар смотрел на неё долго, не мигая. В его лице не было ни насмешки, ни недоверия. Только напряжённое, почти болезненное желание понять хоть что-нибудь.

— Я не помню вас, — сказал он наконец, и эта простая честность полоснула сильнее, чем любая ложь. — Если вы надеялись…

— Нет, — быстро перебила она, хотя внутри всё уже осыпалось пеплом. — Нет. Я знаю.

Он медленно вдохнул.

— Но если моё присутствие причиняет вам такую боль, возможно, мне стоит избегать…

— Не надо! — вырвалось у неё слишком резко.

Ивар замолчал.

Рогнеда закрыла лицо рукой на секунду, стыдясь собственной вспышки.

— Простите, — сказала она глухо. — Я не это хотела сказать. Просто… я устала терять. Даже то, чего у меня никогда уже не будет.

Эта фраза, кажется, задела его сильнее всего. Он опустил взгляд, и в его чертах впервые за всё время появилось что-то не служебное, не отстранённое — живая человеческая печаль.

— Тогда я останусь, — произнёс он тихо. — На таком расстоянии, которое вы сами сочтёте правильным.

У Рогнеды снова защипало глаза.

Она не знала, смеяться ей или плакать. Наверное, и то и другое. Потому что в этих словах было слишком много бережности — и слишком мало памяти.

— Вы всегда такой? — спросила она после долгой паузы.

— Какой?

— Осторожный. Будто всё время боитесь сказать лишнее.

Ивар едва заметно усмехнулся.

— На службе это полезно.

— А вне службы?

Он посмотрел на ночное небо.

— Не знаю, госпожа. Мне кажется, я слишком давно живу так, что уже не вижу разницы.

Эта простая фраза почему-то показалась ей особенно горькой.

— Это очень одиноко, — сказала она.

— Возможно, — ответил он. — Но человек ко всему привыкает.

— Нет, — вдруг возразила Рогнеда, вытирая щёки. — Не ко всему. Некоторые вещи так и остаются раной. Просто учишься носить её молча.

На этот раз Ивар не спорил.

Они снова замолчали. Но теперь это молчание уже не было таким мучительно чужим. В нём появилась странная хрупкая связь — не между любимыми, не между старыми знакомыми, а между двумя людьми, которые по-разному знают, что такое потеря.

Где-то далеко пробили часы.

Рогнеда вздрогнула и, словно очнувшись, выпрямилась.

— Мне нужно идти, — сказала она.

Ивар сразу отступил на шаг, освобождая проход.

— Конечно.

Она сделала несколько шагов к лестнице, потом остановилась.

— Ивар.

— Да, госпожа?

Она обернулась. Лунный свет лежал у его ног, как бледная дорожка.

— Спасибо, что не стали делать вид, будто понимаете, когда это не так.

Он чуть склонил голову.

— Иногда это лучшее, что можно дать человеку.

Рогнеда смотрела на него ещё мгновение. Как хотелось ей, чтобы сейчас в его глазах что-то вспыхнуло — узнавание, память, хоть тень прежнего тепла. Но в них была только сдержанная внимательность и спокойствие воина.

Не Артём.

Просто Ивар.

И, наверное, именно это ей и нужно было наконец принять.

Она медленно кивнула, повернулась и стала спускаться по винтовой лестнице вниз. Каменные ступени расплывались перед глазами, но теперь она уже не плакала. Боль не исчезла, просто стала ровнее, тише — как если бы кто-то осторожно перевязал рану, не обещая исцеления.

А наверху, в пустой голубиной башне, Ивар ещё долго стоял у окна, глядя ей вслед и пытаясь понять, почему её слёзы почему-то отозвались в нём смутной, необъяснимой тоской, будто он тоже потерял нечто важное — только никак не может вспомнить, что именно.

Ивар ещё некоторое время стоял в голубиной башне, глядя в темноту за узким окном, где над стенами замка бледнела луна. После ухода Рогнеды в башне осталось странное, тяжёлое ощущение — не только от её слёз, но и от того, как сильно они его задели.

Он уже собирался уйти, когда вдруг почувствовал это почти кожей: за ним кто-то наблюдал.

Не звук — скорее знакомое, острое чувство чужого присутствия, которому его научили не наставники, а годы службы. Ивар резко обернулся, всматриваясь в пролёт винтовой лестницы. Там было темно. Слишком темно для пустоты.

Он шагнул к выходу, бесшумно, быстро, рука сама легла на рукоять меча. Спустился на один виток лестницы, потом ещё на один, оглядел узкий коридор под башней, ниши в стенах, проход к галерее.

Никого.

Только догорающий факел у арки и лёгкий сквозняк.

И всё же ощущение не уходило. Кто-то был здесь. Возможно, успел услышать достаточно. Возможно, увидел лишь госпожу Рогнеду, спускавшуюся по лестнице с заплаканным лицом. Во дворце и меньшего хватало, чтобы к утру родился слух.

Ивар медленно убрал руку с меча.

Это ему не нравилось.

Он не должен был оставаться с ней так долго. Не должен был позволять разговору выйти за пределы обычной вежливости. Не должен был вообще замечать в её голосе боль, а в её взгляде — ту страшную, тихую тоску, которая почему-то отзывалась в нём самом.

Но что сделано, то сделано.

Он шёл по ночному коридору, думая о Рогнеде. Ему и впрямь было её жаль. Это было неприятное, опасное чувство — не для войны, не для службы. Жалость делает руку медленнее, взгляд мягче, а решения — уязвимее. Ивар не любил в себе подобного.

Тем более теперь, когда положение госпожи и без того было тонким, как стекло.

Король Ричард уже принял решение, пусть ещё не объявил его вслух всему двору: он собирался взять Рогнеду в жёны. Во дворце такие вещи не удерживаются в тайне надолго. Неофициальные разговоры, задержавшиеся взгляды, изменившийся тон советников, внезапно оживившиеся швеи и ювелиры — этого было достаточно, чтобы самые умные всё поняли.

Для короля это был сильный ход.

Брак с Рогнедой укреплял его власть, связывал трон с силой феникса, не позволяя ни одному из вельмож даже мечтать о том, что девушку можно будет использовать отдельно от короны. Но там, где для Ричарда это было решением, для других это становилось угрозой.

Те, кто уже давно был недоволен королём, не могли позволить ему получить ещё и такую опору. Если Рогнеда станет королевой, позиции Ричарда окрепнут слишком сильно. Значит, появятся желающие помешать этому — тихо, осторожно, через слухи, сомнения, скандалы, альтернативные брачные партии.

Ивар знал это. Чувствовал, как замок меняется. Как за учтивыми улыбками всё чаще проступает расчёт.

А ещё была леди Офелия.

Красивая, воспитанная, происходящая из древнего рода, она уже несколько месяцев вела себя так, словно трон — вопрос времени и правильного выбора союзников. Прежде её надежды на брак с Ричардом казались вполне реальными: её семья была влиятельна, сама она — умна и терпелива, а король не спешил связывать себя узами. Но с появлением Рогнеды всё изменилось.

И Офелия, как быстро понял Ивар, отступать не собиралась.

Она уже искала поддержку. Улыбалась тем, кто недолюбливал Габриэля. Внимательно слушала канцлера Эдмунда. Подолгу беседовала с дамами, которые слишком любили шёпот за веерами. Искала слабые места у Рогнеды — и, похоже, находила.

Если кто-то и наблюдал сегодня за башней, Офелия вполне могла сделать из этого удобный инструмент.

Ивар остановился в тени колоннады, глядя в чёрное зеркало ночного окна.

Ему следовало держаться подальше. От госпожи. От её боли. От её странных слов о человеке, на которого он так похож. От всего этого.

Он был верен королю Ричарду. И не мог позволить себе засматриваться на женщину, которую король собирался сделать своей женой. Уже одно то, что он позволил этой ночью — остался, слушал, сочувствовал, — могло при желании стать основанием не просто для обвинений, а для казни.

Во дворце казнят не всегда за измену. Иногда — за возможность измены.

Эта мысль охладила его окончательно.

Ивар медленно выдохнул и направился к своим покоям, уже мысленно отрезая всё лишнее. Отныне — только служба. Только долг. Только король.

Но почему-то, даже повторяя это про себя, он всё равно видел в памяти лицо Рогнеды, бледное в лунном свете.

***

На следующий день Рогнеда сидела в библиотеке.

Перед ней были разложены большие фолианты, принесённые по просьбе Алонсо: трактаты о древнем огне, о печатях, о магических сосудах, о природе силы, которая не принадлежит человеку до конца. Но взгляд скользил по строчкам без смысла. Она уже несколько раз читала один и тот же абзац и не могла потом вспомнить ни слова.

После ночи в башне внутри осталась тянущая, тупая боль. Не острая, не истеричная — хуже. Такая, с которой можно сидеть прямо, вежливо отвечать на вопросы и даже перелистывать страницы, а потом вдруг понять, что внутри всё по-прежнему кровоточит.

Она вспоминала Ивара.

Не разговор целиком, а мелочи: как он стоял на расстоянии, когда понял, что ей плохо. Как не делал вид, будто понимает больше, чем есть. Как сказал: «Я не помню вас». Простая честность, от которой было почти физически больно.

Рогнеда вздохнула и потёрла виски.

— Вы опять не читаете, а воюете с книгой, — раздался шёпот совсем рядом.

Она подняла голову и невольно улыбнулась.

Возле стола стояла Сюзанна — молодая служанка с живыми тёмными глазами и быстрыми руками. За последние недели они неожиданно сблизились. Сюзанна не боялась Рогнеды, не смотрела на неё с суеверным трепетом, как многие другие, и умела рассказывать о дворце так, словно это не крепость, а гнездо змей, которые научились носить бархат.

— Возможно, книга первая начала, — так же тихо ответила Рогнеда.

Сюзанна оглянулась через плечо, словно проверяя, нет ли поблизости лишних ушей, и только потом быстро поставила перед ней чашку с тёплым травяным настоем.

— Госпожа, я пришла не только с чаем.

Улыбка на лице Рогнеды тут же померкла.

— Что случилось?

Сюзанна замялась. Обычно бойкая, сейчас она заметно нервничала: теребила передник, кусала губу, говорила шёпотом даже здесь, между стеллажами.

— Я слышала кое-что на кухне. И не только на кухне, — сказала она. — Во дворце снова говорят о вас. Очень много.

Рогнеда медленно выпрямилась.

— О чём именно?

Сюзанна придвинулась ближе.

— Что король намерен объявить о браке.

Эти слова не были неожиданностью в полном смысле. Что-то подобное уже витало в воздухе — в намёках, взглядах, в том, как Ричард всё чаще говорил с ней не только как с подопечной, но как с человеком, чьё будущее он уже решил. И всё же, услышав это вслух, Рогнеда почувствовала, как внутри всё сжалось.

— Кто говорит? — спросила она.

— Все понемногу, — вздохнула Сюзанна. — Швеи. Камеристки. Стража у западного крыла. Один писарь сказал другому, что в сокровищнице уже обсуждали корону с новым орнаментом. А ещё… — она понизила голос до едва слышного, — миледи Офелия очень этим недовольна.

Имя прозвучало как осторожное предупреждение.

— Офелия? — переспросила Рогнеда.

Сюзанна энергично кивнула.

— Она не собирается уступать. Госпожа, вы же знаете, какой у неё род. Её мать всю жизнь мечтала увидеть дочь на троне, а сама Офелия уже давно ведёт себя как будущая королева. Раньше все думали, что так и будет. Но потом появились вы.

Рогнеда опустила взгляд на раскрытый фолиант, хотя уже не видела текста.

— И что она делает?

Сюзанна нервно огляделась снова.

— Ищет союзников. Особенно среди тех, кому не нравится король. Или ваш отец. Или сама мысль, что у Ричарда будет такая… сила рядом. Она часто бывает у леди Мириэль, беседует с канцлером Эдмундом, а вчера я видела, как она говорила с сэром Освальдом у зимнего сада. Они замолчали, когда я вошла.

Рогнеда почувствовала холод в пальцах.

— Этого мало для обвинений, — тихо сказала она.

— Я и не обвиняю, — быстро ответила Сюзанна. — Я предупреждаю. Во дворце уже шепчутся, что вы слишком неопытны, слишком своевольны и плохо понимаете, как вести себя у трона. А Офелия, наоборот, «воспитана для короны». Она сама так не говорит, конечно. Это за неё говорят другие.

На последних словах в голосе Сюзанны прозвучало презрение.

Рогнеда сжала край страницы между пальцами.

— И этого им достаточно?

— Для начала — да, — мрачно сказала Сюзанна. — Здесь сначала создают впечатление. Потом вокруг него строят правду.

Она замолчала на секунду, а потом добавила ещё тише:

— И ещё один слух… плохой.

Рогнеда вскинула на неё взгляд.

— Говори.

Сюзанна поколебалась.

— Говорят, будто вас видели ночью не одну. Что вы встречались в башне с одним из рыцарей. Имени вслух пока не называют, но… думаю, скоро начнут.

Кровь бросилась Рогнеде в лицо.

— Это неправда в том смысле, в каком они захотят это подать, — прошептала она.

— Я знаю, — быстро сказала Сюзанна. — Но им не нужна правда. Им нужен повод. Если удастся бросить тень на вас до объявления о браке, некоторые лорды начнут уговаривать короля пересмотреть решение. Скажут, что королеве не пристало…

— Да, — сухо оборвала Рогнеда.

Ей вдруг стало очень холодно, несмотря на тёплый чай и закрытые окна. Вчерашняя боль теперь переплеталась с другим чувством — тревогой. Из-за себя. Из-за Ивара. Из-за того, как легко здесь любую человеческую слабость превращают в оружие.

— Сюзанна, — тихо сказала она, — ты знаешь, кто это распускает?

Служанка покачала головой.

— Пока нет. Но я могу узнать. На кухнях знают всё раньше советников.

Рогнеда не сдержала слабую, невесёлую улыбку.

— Это звучит правдиво.

Сюзанна осторожно коснулась её руки.

— Госпожа, будьте осторожны. Особенно с Офелией. Она умеет улыбаться так, будто желает добра. Но половина девушек в западном крыле боится её больше, чем королевского гнева.

Рогнеда кивнула.

На мгновение в библиотеке стало очень тихо. Где-то вдалеке шуршали страницы, тихо скрипнуло кресло библиотекаря. Всё выглядело мирным — и от этого ещё страшнее ощущалась скрытая под этой тишиной враждебность.

— Спасибо, Сюзанна, — сказала она наконец. — Правда. Без тебя я бы узнала обо всём слишком поздно.

Сюзанна чуть смутилась, но в глазах её мелькнула решимость.

— Я на вашей стороне, госпожа.

Эти простые слова неожиданно согрели сильнее, чем чай.

Когда служанка ушла, Рогнеда осталась сидеть над фолиантами, но теперь уже не делала вид, будто читает. Мысли складывались в тяжёлую, всё более ясную картину.

Король Ричард решил жениться на ней. Значит, она больше не просто хрупкий сосуд силы, который нужно скрывать. Она — будущая угроза чужим планам.

Офелия хочет трон.

Недовольные королём вельможи будут рады воспользоваться любой тенью сомнения.

А значит, каждый её шаг теперь будут взвешивать. Каждый взгляд. Каждую ошибку.

Рогнеда медленно закрыла книгу.

Ей не дали времени привыкнуть к этому миру, к этой силе, к этой боли. А теперь ещё и двор решил втянуть её в игру, правила которой она толком не знала.

Но где-то под страхом уже шевелилось другое чувство — упрямое, тёплое, почти злое.

Если они считают её слабой, неопытной и удобной фигурой, то это может стать их первой ошибкой.

Рогнеда подняла взгляд на высокие окна библиотеки, за которыми темнело небо, и вдруг очень ясно поняла: выжить здесь — уже недостаточно. Нужно научиться отвечать.

И желательно раньше, чем миледи Офелия успеет сделать свой первый по-настоящему опасный ход.