Глава 19. Маша

Леша ушел и больше ко мне не заходит. Прошел вечер, ночь, а его все нет и нет.

Я не сплю, не ем, не существую. Вся моя жизнь сводится к ожиданию новостей.

Время идет, а ничего не меняется. Вокруг тишина.

— Маша? — ближе к пяти утра в палату заглядывает загруженный до невозможности Высоцкий.

Он едва стоит на ногах от усталости, на нем нет лица. Мне так хочется его обнять и подарить хоть немного тепла и ласки, но я себя торможу. Нельзя.

Поднимаюсь со стула, на котором сидела, встаю и смотрю на Лешу. Не решаюсь к нему подойти.

— Ты чего не спишь? — хмурится, осматривая меня с ног до головы.

— Не могу уснуть, — говорю честно.

Он понимает меня без лишних слов, тяжко вздыхает.

— Так нельзя, Маш, — произносит, качая головой. — Утром Леву привезут, ему нужен будет уход, а ты без сил. Что будешь делать?

— Не знаю, — пожимаю плечами. — Просто не смогла, — признаюсь. — Я пыталась. Честно.

— Не похоже, — продолжает внимательно за мной следить.

— Тебя не из-за Левы в реанимацию вызывали? — спрашиваю и принимаюсь кусать губы. Волнение захватывает с головой.

— Нет, не из-за Левы, — заверяет меня.

Леша проходит в палату, присаживается на стул, ставит локти на стол и обхватывает голову руками.

— У одного из малышей обнаружился НЭК, — говорит убитым голосом. У меня все обрывается внутри.

Не знаю, что за странное заболевание, но ясно одно. Ничего хорошего ждать не приходится.

— Что это? — не понимаю смысла странного сокращения.

— Некротический колит, — поясняет. Сокрушенно вздыхает и поднимает глаза на меня. — Грубо говоря, воспаление и вздутие кишечника у новорожденного.

— Ой, — присаживаюсь напротив Леши.

Ужас какой… Представляю, и тут же становится дурно.

Кошмар.

— Это опасно, да? — смотрю на Лешу во все глаза.

— Очень, — печально кивает.

Он не особо желает продолжать разговор.

Высоцкий выжат, у него закрываются глаза. Я вижу, как сильно он устал, и от этого сжимается сердце.

Хочу ему помочь, но вот только не знаю чем.

— Ты смог спасти малыша? — спрашиваю до того, как успеваю себя остановить.

Тут же жалею о своих словах. Не стоило.

— Мы с Хмельницким сделали все, что могли, — упрямо поджимает губы. — Сейчас все зависит уже от него самого.

— Понятно, — вздыхаю.

Раз он говорит, что сделал все, то это точно. Надеюсь, тот малыш будет жив.

На душе тоскливо и тяжко, а при взгляде на Лешу хочется плакать.

Я не знаю, как он выдерживает подобное. Честно.

Как вообще можно привыкнуть к болезни детей?

Высоцкий каждый день ходит по краю. Он спасает жизни, выдергивает деток из цепких лап старухи с косой и не позволяет ей забрать их.

Леша — самый настоящий герой.

— Может быть, хочешь чаю? — предлагаю единственное, что могу. Глупо, конечно. Но другого нет.

Очень хочу помочь ему. Поддержать, прижать сил. Леша не чужой для меня человек, он отец моего сына и любимый мужчина.

Пусть прошло несколько лет после нашего расставания. Пусть он женат. Я не собираюсь рушить их с Лизой семью и вставать между ними.

Просто хочу его сейчас поддержать.

Как смогу.

— Боюсь, чай мне сейчас не поможет, — произносит устало. — Ничего крепче тоже нельзя, — добавляет, словно прочитав мои мысли. Ухмыляется. — Маш, ложись спать, — показывает на кровать.

И тут до меня доходит. Вдруг понимаю, чем смогу ему помочь!

— Только после тебя, — лукаво улыбаюсь мужчине. Киваю на кровать.

— Мне в ординаторскую нужно, — неубедительно пытается отвертеться. Но от меня так просто не уйти.

— Тебе нужно поспать, — заявляю со всей категоричностью, на которую только способна. — Здесь уж точно никто просто так дергать не станет.

— Дело не в этом, — серьезно смотрит на меня.

— А в чем? — спрашиваю в лоб. — Не переживай, приставать к тебе не стану, — заверяю полушутя.

— Ты-то не станешь, а вот я за себя не ручаюсь. — Тон серьезный, а в глазах смешинки. Напряжение, что было при первой нашей встрече, прошло.

— Леша, ты глубоко женатый человек, — напоминаю ему. — И слишком порядочный, чтобы вот так с ходу изменить своей супруге с бывшей. Или я не права? — игриво спрашиваю. И снова жалею. За свой вопрос.

Зря. Лучше б молчала.

— Об этом мы с тобой позже поговорим. — Леша одаривает меня строгим взглядом и уходит от прямого ответа.

— Мы с тобой об этом в принципе разговаривать не станем, — отрезаю. Не хочу ничего знать про его семейную жизнь.

Лизка добилась своего, она смогла меня перехитрить, заставить подумать о Высоцком плохо, а затем очень быстро привела в жизнь свой план. Вышла за Лешу замуж.

Мне до сих пор больно и стыдно, что я ей поверила. Внутри все горит, стоит только вспомнить себя тогда.

Нет. Я не готова к откровенному разговору.

Жаль, что оттягивать признание про Леву больше нельзя. Он его сын, и Леша заслуживает знать это.

— Ну так что? — не унимаюсь. — Ложись, поспи хотя бы минут тридцать, — прошу Высоцкого. — Если что, сразу же разбужу.

Он внимательно смотрит на меня. Не моргает.

— Скажи, почему ты тогда решила, что нам нужно расстаться? — задает вопрос, на который мне даже самой себе ответить стыдно. Не говоря уже про него.

— Леш, пожалуйста, — прошу. Но он остается непоколебимым.

— Нет, Маш, — совершенно серьезно говорит и смотрит мне прямо в глаза. — Однажды я уже позволил тебе уйти от ответа. Потом горько пожалел. Сейчас я не успокоюсь, пока ответ не получу.

Сжимаюсь под его пристальным взглядом. Прятаться и убегать нет никакого смысла. Он смотрит на меня в упор.

— Леша, — выдыхаю.

— Нет, Маша, — отрицательно качает головой. — Почему? — впивается взглядом.

Даже сейчас, когда он едва держится на ногах от усталости, когда каждая свободная минута на вес золота, он продолжает добиваться того, что должен был узнать несколько лет назад.

— Потому что я дурой была, Леш, — заявляю с жаром. — Самой настоящей дурой! — говорю со слезами в голосе. — Поверила Лизке, а она тебя увела.

От моих слов взгляд Леши становится очень тяжелым. Лицо темнее тучи, энергия такая, что хочется убежать и спрятаться. Сейчас начнется ураган!

В палате повисает зловещая тишина. Как перед бурей.

— В смысле поверила Лизе? — безотрывно смотрит на меня. В голосе появляются рычащие нотки.

Сжимаюсь в тугой комок и не дышу.

Хочу провалиться сквозь землю. Честно!

Но отвертеться не получится. Пора признаваться. Потому что Леша заслуживает знать правду о сыне.

— Твоя жена заверила, что ты мне изменяешь, — говорю то, о чем желала бы забыть раз и навсегда.

Дурой я была тогда. Самой настоящей тупицей!

Но кто ж знал, что желая добиться своего, люди порой идут на чудовищную ложь. Лицемеры!

— Она сказала мне время и место, куда прийти, — продолжаю.

— И ты поверила? — Высоцкий щурится. На лице застыла непроницаемая маска.

— Не сразу, — поджимаю губы. Опускаю глаза. Стыдно на Лешу смотреть.

— Поверила, значит, — произносит негромко.

В голосе столько разочарования, что я не выдерживаю. Горечь затопляет сердце, слезы начинают литься из глаз.

— Леша, я была самой настоящей дурой, — продолжаю плача.

Не хочу, чтобы он думал, что мне все равно. Пусть видит мое раскаяние. Понимает, что я сожалею.

Потому что я во всем виновата.

Только лишь я.

— Понимаешь, она раз ко мне пришла и рассказала, — набираюсь храбрости и поднимаю глаза. Смотрю на мужчину. Сердце от страха и стыда готово сначала сжаться, а потом и вовсе сгореть. — Я ее выгнала, — вспоминаю. Горечь затопляет. — Второй раз она пришла с фотками. Но я даже смотреть их не стала, тоже ее прогнала. Но когда мне уже в третий раз про твою измену начала говорить наша с Лизой общая подруга, то тут я засомневалась. Потому что ладно она, но Татка…

— А Татка скажет все, что Лизка захочет, — добавляет безжалостно Леша. — Или ты этого не знала? — сурово смотрит на меня.

— Тогда не знала, — вздыхаю печально.

— Дура ты, Машка, — констатирует Леша. — Самая настоящая дура.

Закрываю лицо руками, прячусь в ладонях. Не выдерживаю прямой мужской взгляд.