— 20 —

Тимур

Утро.

Тяжёлое, как свинец. С того момента, как открыл глаза, уже знал, что этот день будет паршивым. Не то чтобы я верил в предчувствия, но это ощущение — оно не про мистику. Оно про опыт. Когда ты уже проходил через подобные дни и точно знаешь: всё пойдёт не так, и единственное, что от тебя требуется, — дожить до вечера, не потеряв лицо.

Мы едем к Насте.

Я ненавижу этот путь.

Эти однообразные улицы, одни и те же перекрёстки, серые дома, облупленные фасады — всё как зарубки на карте моей личной истории. По ним можно отследить, как постепенно рушилась жизнь: дом за домом, поворот за поворотом, шаг за шагом.

Каждая кочка на дороге будто напоминает, что я везу сына туда, где его ждёт не радость, а пустота. Но Богдан этого не понимает. Для него слово «мама» всё ещё звучит, как в детстве: мягко, светло, без сомнений. Он верит, что за дверью её комнаты всё будет как раньше. Что стоит лишь войти — и время отмотается назад, вернёт то, чего уже не вернуть.

В супермаркете он носится между стеллажами, как маленький вихрь. Ноги мелькают, руки тянутся ко всему сразу. Он не ходит — он летает.

— Это мама любит… и это… О, а вот это мы вместе ели! — говорит он, не останавливаясь, даже не оборачиваясь. Скидывает всё в корзину так, будто она бездонная.

И сегодня я не говорю «хватит». Не напоминаю, что сладкое вредно, что всё это не влезет в пакет. Мне всё равно. Пусть берёт, что хочет. Пусть хоть весь багажник забьёт «вкусняшками». Главное — чтобы мы быстрее закончили, и я смог выдохнуть.

Я иду за ним молча, держа корзину, и чувствую, как в груди стягивается тот самый невидимый стальной обруч. Знакомое ощущение. Давление внутри поднимается, словно я не продукты везу, а бомбу с часовым механизмом. И знаю точно — время на табло почти вышло.

Он сияет, полный предвкушения. А я уже знаю, чем всё закончится.

Чем ближе подъезжаем, тем тяжелее становится дышать. Лёгкие будто наполняются песком, а не воздухом. И я тяну эту машину вперёд, как будто тащу за собой грузовик

Дверь открывает Людмила.

Пожилая женщина, добродушная от природы, но с глазами, в которых усталость уже поселилась насовсем. У неё мягкие морщины у глаз, руки с тонкими пальцами. За это время она из наемного сотрудника превратилась практически в члена семьи.

Она видит Богдана — и улыбается так, будто перед ней не просто мальчик, а родной внук.

— Ой, Богданчик, здравствуй, дорогой! — она наклоняется к нему, обнимает, чуть качает в этих объятиях, как будто он ещё совсем маленький. Поглаживает медленно и ласково по голове.

Сын моментально расцветает.

Сбрасывает ботинки прямо на коврик, рюкзак швыряет к стене, и бежит со всех ног в комнату, даже не дождавшись приглашения.

Я же с пакетами иду за Людмилой на кухню.

— Как она? — спрашиваю, хотя уже заранее знаю, что этот ответ будет хуже любого молчания.

Людмила не отвечает сразу. Только опирается ладонями в край стола и глубоко вздыхает. Долго, тяжело. Как человек, который устал таскать в себе чужое горе.

— Хуже, чем в прошлый раз, Тимур, — наконец произносит она. — Я бы… я бы уже больше не возила сюда Богдана.

Пальцы сами сжимаются на ручке пакета.

— То есть? — голос выходит ровным, но под кожей уже начинает зудеть.

— Болезнь прогрессирует, — тихо говорит она, стараясь не смотреть мне в глаза. — Сознание путается. Память… она уходит. Всё быстрее. Настя забывает простые вещи. И людей… тоже.

В горле становится сухо, будто там песок. Я открываю рот, чтобы что-то сказать, но не успеваю.

В коридоре слышатся быстрые шаги, и в кухню влетает Богдан.

Глаза в слезах, мокрые ресницы слиплись, по щекам стекают тонкие дорожки, которые он даже не пытается вытереть. Губы дрожат, дыхание сбивается.

— Папа… — он хватается за мой рукав, цепко, как будто если отпустит, то упадёт в какую-то пропасть. — Папа, мама… мама меня не узнаёт. Она спросила, чей я мальчик… и как меня зовут…

И всё.

Мир вокруг как будто обрывается.

Нет кухни, нет Людмилы, нет запаха чая — только мой сын, стоящий передо мной, и эта фраза, которая врезается глубже, чем любая пуля.

Я всегда знал, что рано или поздно это случится. Мне говорили. Предупреждали.

Но знать и видеть — это разные вселенные. Готовишься к этому морально заранее, думаешь, что сможешь быть опорой. А на деле выходит хреново…

Ему всего несколько секунд понадобилось, чтобы из радостного, сияющего мальчишки, который бежал к маме с пакетами любимых вкусняшек, превратиться в растерянного маленького человека, которому только что подрезали крылья.

Я вижу, как он пытается вытереть слёзы ладонью, но у него не получается. Вижу, как он ищет в моих глазах объяснение — почему мама вдруг перестала его помнить, и что он сделал не так.

И мне хочется соврать, что это случайность, что она просто устала. Но я знаю — он уже понял. Дети всегда чувствуют.

Мне жаль Настю. По-человечески жаль, потому что болезнь стирает её жизнь по кускам.

Но сердце рвёт не из-за неё.

Сердце рвёт от того, что мой сын только что узнал, что человек, которого он любит без условий, уже частично живёт в другом мире. Мире, где его нет.