— 21 —

Я опускаюсь на корточки рядом с Богданом. Его глаза красные, влажные, ресницы слиплись от слёз, и он смотрит на меня снизу вверх так, будто только я способен удержать его мир от окончательного краха. Кладу ладони ему на плечи.

Людмила тоже подходит, её руки ложатся ему на спину, мягко, успокаивающе, словно она пытается спрятать мальчишку от всей этой боли. Но спрятать невозможно.

Сын дрожит всем телом, потом резко утыкается мне в грудь, и пальцы его вцепляются в мою рубашку. Он словно держится за меня так, будто я последний, кто остался у него в этом мире.

И в этот момент я понимаю: туда, в комнату, его больше не затащишь. И я даже не имею права пытаться. Ему и так больно. Зачем добивать?

— Мама болеет… Но ей станет лучше, — выдыхаю, почти шёпотом.

И сам слышу, как это звучит фальшиво. Враньё звенит в воздухе, но что мне остаётся? Я не могу сказать ему правду — что «всё хреново и будет только хуже». Мужчина не имеет права на слабости. На сомнения…

Он вжимается в меня сильнее. Людмила гладит его по голове, шепчет что-то своё, простое, тёплое. Но Богдан мотает головой, всхлипывая так, что у меня внутри всё сжимается.

— Она… не помнит меня, папа. Она не знает, кто я…

Сжимаю зубы так, что скрип стоит в висках. Я привык все решать. Всё можно переломить, додавить. Но тут… всё, что я могу — забрать его отсюда. Просто увести. Спрятать. Хоть так сохранить ему кусок нормальной жизни.

— Мы поехали, Людмила, — коротко киваю, голос глухой.

Она смотрит на меня с пониманием, без лишних слов. Только вздыхает, долго и тяжело.

— Поезжай, солнышко с папой. Отдохни. А я позабочусь о твоей маме.

Сын даже не поворачивается к комнате. Даже не думает шагнуть туда. Вот и хорошо. Хватит. Уже и так слишком много для одного маленького сердца на сегодня.

Мы садимся в машину. Я завожу двигатель и бесцельно катаюсь по городу. Просто чтобы колёса крутились.

Торможу у киоска и беру Богдану мороженое. Он к нему так и не притрагивается. В парке покупаю сахарную вату, сын без энтузиазма смотрит на нее.

Я понимаю, что всё это выглядит нелепо. Жалкие попытки создать ребенку иллюзию нормального детства. Только плохо у меня получается. Отвратительно. Будто я пытаюсь скотчем склеить разбитое зеркало.

У меня в душе бетонная плита. Груз, от которого не сбежать. Отправляю Богдана на карусель он впервые улыбается. Хрупко, как ребёнок умеет. Так, что сердце рвёт ещё сильнее.

Сижу на скамейке, смотрю, как он машет мне, и чувствую, что сжимаю кулаки до боли. Я глотаю злость, бессилие, усталость. Всё то, что в груди копится слоями, как яд.

И всё же внутри только одно желание: сейчас рядом должна быть Алиса.

Я даже представляю это. Как было бы. Обнять её, уткнуться носом в её волосы, вдохнуть этот привычный запах её кожи. Услышать её какую-нибудь язвительную фразу и поймать в этих словах не насмешку, а поддержку.

Она всегда умела подколоть так, что становилось легче. С ней пустота в груди не так сильно зияла. Она была надежным тылом. Тихой гаванью, куда я возвращался и мне было хорошо…

Входящий звонок выдёргивает из мыслей.

На экране — мама. Я сразу знаю: если не возьму, она всё равно перезвонит, пока не добьётся. Отвечаю.

— Ну что, как съездили? — спрашивает с тревогой.

Она всегда очень хорошо чувствовала меня, даже на расстоянии.

— Так себе, — отвечаю сухо. Голос будто чужой.

— Дай Богдана к телефону.

Сын как раз возвращается и я протягиваю ему трубку. Он меняется на глазах и оживляется. Мать умеет его переключить. Он слушает её, кивает, словно она прямо рядом. И в этот момент я понимаю: у женщин есть эта чёртова магия. Они лечат детей словом. А мы… мы можем оплатить его нужды, защитить, ну и научить молоток держать.

Боль мы глотаем молча. Сами не знаем, как с ней справляться, так как можем этому научить?

Потом он протягивает мне телефон.

— Она тебя зовёт.

Подношу к уху.

— Слушаю, мам.

— Заезжай, сын, — говорит она так просто, будто речь о хлеб купить. Но я слышу между строк: «Я знаю, как тебе тяжело. Приезжай. Я хочу помочь». — Скучно без вас. Хочу внука увидеть.

Я соглашаюсь. Конечно соглашаюсь. Богдану нужно выдохнуть, ему нужен островок спокойствия. И этот остров — у моей матери.

Везу его в соседнюю область, дорога длинная, пустая, серое небо нависает над трассой, будто придавливает крышу машины. Богдан на заднем сиденье то дремлет, то оживлённо рассказывает, что «бабушка испечёт пирог, как всегда». И я молчу. Мне не о пирогах думается…

А ведь ещё пару лет назад я и представить не мог, что буду так возить его куда-то. Машина, трасса, ребёнок на заднем сиденье — как будто это всегда было моей жизнью. Но нет. Если быть честным, я вообще не собирался забирать Богдана к себе. Не хотел.

Максимум, на что был готов, — это роль воскресного папы. Заехал, купил машинку, выслушал «папа, смотри», погладил по голове и обратно в привычный ритм. Это казалось честной сделкой: я обеспечиваю его, но живу своей жизнью.

Пацан… чужой. Не знакомый мне. Я его даже толком не знал. И особых чувств во мне он не вызывал. Ну был он, и что? Жил ведь и без меня два года и, казалось, нормально жил. А вот уход Алисы — это было тяжело. Настоящая рана, свежая и гноящаяся. И это была моя личная боль, а не какой-то незнакомый мне ребёнок.

Настину болезнь я тоже всерьёз тогда не воспринимал. Ну да, у неё были свои странности. То вспышки смеха не к месту, то слёзы, то обидные слова ни с того ни с сего, то навязчивые идеи. Но я списывал это на характер, на нервы. У кого тараканов нет?

Всё вроде укладывалось в рамки допустимого. Хотя… если честно, уже тогда где-то в глубине я понимал: именно это и стало причиной, почему у нас ничего не вышло.

А потом всё изменилось в один день.

Позвонили из садика. Настя когда-то указала мой номер как запасной, и я даже забыл об этом. Сначала решил, что ошибка. Но голос у женщины был серьёзный: мать на звонки не отвечает, ребёнок давно не посещает группу, оплаты нет. Если так продолжится, его место займут другие.

Я застыл. Деньги-то я давал. Настя всегда уверяла, что у Богдана всё в порядке. Не было жалоб, не было тревоги. Но в груди шевельнулся мерзкий холодок, и я поехал к ней домой.

Дверь открыла весёлая Настя. Болтливая, будто мы виделись вчера и никаких проблем нет. Но растрёпанная, неухоженная. В квартире — хаос. Грязная посуда, вещи в кучу, запах какой-то затхлый.

— Где Богдан? — спросил с порога.

— В садике, — легко отмахнулась она.

Я нахмурился.

— В садике? Мне только что звонили, сказали, что он туда не ходит.

— Глупости, — снова усмехнулась беспечно. — Он там.

И вдруг я услышал… всхлипы. Тихие, жалобные. Не крик, не плач, а звук, от которого у меня внутри все скрутило. Я рванул к балкону.

Осень, прохладный воздух. И там, на полу, свернувшись калачиком, сидел Богдан. В одной майке и трусиках. Замёрзший. Голодный. Он уже даже не плакал. Тихо скулил, как щенок. Маленький, беззащитный.

Подхватил его на руки. Прижал к себе, и что-то во мне сломалось окончательно.

На Настю сорвался. Голос гремел так, что стены дрожали. Она рыдала, клялась, что отвела его в сад, что не понимает, как это случилось. Словно только что проснулась. Хваталась за голову, тянулась к сыну, просила прощения. И только потом стало ясно, что всё это время она просто запирала его на балконе. Часами. Не кормила. Забывала. Сама уходила в свои облака.

И ведь хорошо ещё, что балкон был застеклённый, что погода позволяла. Он не выпал, не простыл до воспаления лёгких. А соседи? Соседи, похоже, просто делали вид, что не слышат.

Вот тогда я и понял: Настя серьёзно больна. И ребёнка с ней оставлять нельзя. Это не странности, не женские тараканы — это диагноз. Это прямая угроза.

И других вариантов не было. Я установил отцовство официально и забрал его к себе. Хоть и не был готов. Хоть и не знал, что делать. Хоть и хотел сбежать. Но выбора мне не оставили.

Я бросаю взгляд в зеркало заднего вида. Богдан дремлет, клюёт носом, щека прижата к ремню безопасности. И каждый раз, когда я смотрю на него, вспоминаю тот балкон. И понимаю: может, я и не был готов к отцовству. Может, не собирался. Может, не хотел. Но теперь это моя жизнь. Мой сын. Моя ответственность.

Богдан оживает, едва переступает порог дома моих родителей. Мама встречает его с распростертыми объятиями.

Я же сажусь на краешек стула в кухне, слушаю их смех и понимаю — задерживаться нельзя. Не хочу обсуждать что-то, не хочу показывать, как внутри всё рвётся на части.

Мама, конечно, чувствует. Она умеет читать без слов. Но я делаю вид, что не замечаю. Пью чай залпом, словно лекарство, и поднимаюсь: «Я поехал».

Богдан остается у нее на пару дней. Так лучше. С ним мама справится лучше, чем я сейчас. Тем более он еще простывший. Она подаст ему чай с малиной, накроет пледом, будет сидеть рядом до утра, если надо.

Выхожу на улицу, и тишина встречает меня глухо, как гул в пустом колоколе. Садясь за руль, знаю: домой не поеду. Не могу.

Машина сама выворачивает руль. Я не думаю. Просто еду.

К ней.

К Алисе.

Фары выхватывают дорогу из темноты, а у меня в груди та самая ломка, знакомая, как никотиновая тяга, только сильнее. Я знаю, что это зависимость. Чистая, голая, без оправданий. Чем сильнее запретил себе — тем жёстче тянет. Я держался. Я убеждал себя, что смогу. Что обойдусь. Что хватит силы закрыть эту дверь и не возвращаться.

Но я жажду её, как воздуха.

Как голодный ищет еду, так я ищу её.

Как мужчина — ту единственную, рядом с которой перестаёт болеть.

И теперь мне плевать, правильно это или нет. Я еду к ней. И никто и ничто не остановит меня на пути.