— 23 —

— Ну что, живой? — гремит в трубке знакомый голос.

— Ага. Но настроение паршивое, сразу предупреждаю, — выдыхаю, уставившись в лобовое, где фонарь размазывает дождь в длинные ножи.

— Надо же. Совпало, — коротко усмехается Гордей. — Подъехать? Посидим. Каждый вывалит своё — глядишь, отпустит.

— Давай. Богдан у родителей. Заезжай. Я через магазин проскочу и через полчаса буду дома.

— Принято. Возьму то, что помогает разговаривать.

— Добро, — отсекаю.

Подъезжаю к дому и вижу у ворот своего старого и верного друга. Гордей опёрся на свой джип, как на гранитный валун. Плечи шире дверного проёма, лоб хмурый, взгляд чёрный. Видимо действительно что-то серьезное случилось у него.

— Рановато, — говорю, глуша мотор. Замок ремня щёлкает как затвор.

— Считай так соскучился, что сил не было дома сидеть, — пожимает плечом.

Сходимся. Жмём коротко и крепко друг другу руки. Гордей вглядывается в меня, как в спорный пункт договора.

— Что у тебя? — спрашивает он прямо.

— Список длинный, — хмыкаю в ответ. — Сын. Настя. Алиса. Классика жанра. За одну ночь не уложимся.

— Нормально, — в уголке губ тень безрадостной улыбки. — У меня тоже набор «весёлый». Пойдём в дом.

— Нормально. У меня тоже есть чем «порадовать», — невесело усмехается Гордей. — Пойдём в дом.

Я киваю и открываю калитку, щёлкает замок. Гордей заходит первым, плечом распахивает тяжелую дверь, и по тому, как он сжимает челюсть, понимаю что случилось что-то серьёзное.

Киваю. Калитка отзывается глухим щелчком. Проходим по садовой плитке к дому. Гордей плечом распахивает тяжёлую дверь, заходит первым. По тому, как он сжимает челюсть и молчит, понимаю, что у него действительно случилось что-то серьезное.

Он ставит пакет на тумбу, вытаскивает бутылку.

— Где стаканы? — спрашивает сухо.

— На кухне, верхняя полка, справа, — отвечаю, бросая ключи в керамическую чашу. Глухой стук, как точка в конце строки.

— Ладно, — бурчит Гордей, идёт по памяти. Свой человек. Я снимаю пиджак, закатываю рукава. В зеркале отражается уставший мужик с каменным лицом.

Гордей возвращается со льдом и бокалами. Ставит на стол. Меряет меня взглядом, как инженер нагрузку балки.

— С чего начнём?

— С крепкого, — отвечаю безразлично. — А потом уже пройдемся по пунктам.

Мы садимся в гостиной. Лёд звенит в стаканах. Первую выпиваем молча.

— Давай, выкладывай, — говорит Гордей, опершись предплечьями о стол.

Я рассказываю коротко, без приукрас, как Настя не узнала Богдана и спрашивала, чей он мальчик; как у сына поплыл голос и дрогнули губы; как мы уехали, катались по парку, а он ел мороженое сквозь слёзы.

Потом про Алису, про чёртову картину с ромашками, Ксению с её «случайными» прикосновениями, про Лисицына у подъезда и мои нервы в клочья.

Гордей слушает, молча. Иногда кивает. Пальцем водит по запотевшему стакану, лёд звенит, как тонкий металл. Когда я выдыхаю последнее, он подвигает ко мне полный стакан, как будто подводит черту.

— Ладно, — говорит Гордей ровно. — Давай по порядку. Первое: пацан. Ты сегодня сделал правильно, что забрал его. Дальше не геройство нужно, а режим. Ребёнок держится на двух вещах: предсказуемость и правда, но по возрасту.

Он постукивает пальцем по стеклянной столешнице.

— Найди ему детского психотерапевта, нормального, без самодеятельности. Пусть даст тебе слова под его возраст: не «всё хорошо», а «маме плохо, это болезнь, ты ни при чём, я рядом с тобой». И какие-то вечерние традиции введи. Чтрбы один и тот же порядок действий был каждый день. Ужин, душ, книжка. Он на этих рельсах выровняется. Ему стабильность и уверенность в завтрашнем дне нужна.

— Сделаю, — коротко отвечаю. Голос будто отпускает на пол-тона.

— Второе: Настя.

Гордей медленно крутит свой стакан в руках. Плечи расправлены, голос ровный, как у человека, который привык давать приказы и отвечать за последствия. Всё же военная выпровка дает о себе знать.

— Сочувствовать ей можно сколько угодно, — проговаривает неторопливо. — Но путать жалость к ней и заботу о сыне — нельзя. Приоритет простой: пацан и твоя нервная система. Документы у тебя все в порядке? Опека, медзаключение, полномочия?

— Да, — киваю. — Всё оформлено.

— И хорошо, — Гордей чуть морщится, делает большой глоток. — Ей ты уже ничем не поможешь. Это не про силу воли, это про мозг, который сдаёт. Значит, концентрируешься на вашей с пацаном жизни. Режим, предсказуемость, безопасность. Хоть и жалко её, чёрт побери… — он криво усмехается. — Как вспомню наше детство… в голове не укладывается, что человек может вот так закончить.

Он переводит взгляд на меня, стекло стукается о стол, тон становится суше:

— Теперь по Алисе.

Я непроизвольно напрягаюсь. Он ловит это движение, усмехается краем губ: «попал».

— Ты совершаешь две предсказуемые мужские ошибки, — говорит спокойно, как констатирует факт. — Первая: деньги как рычаг давления. Машина, «куплю», «решу», «завалю». Для женщины это звучит как контроль. Считывается за секунду и дверь перед твоим носом закрывается. Хочешь помочь? Сначала спроси, можно ли и нужно ли. Услышал «нет» — уважай это «нет». Вторая: внезапные появления и ревнивые сцены. Ночные «представления у подъезда» не убеждают никого. Особенно ту, которая уже однажды поставил точку в ваших отношениях.

Я молчу. В висках чуть пульсирует, но не от злости, от того, что все его слова попадают точно в цель.

— Да знаю я. Но «не отпускать» — это не хватать. Это жить так, чтобы рядом с тобой было спокойно. Последовательно. Без двусмысленных Ксений в доме, — продолжает Гордей. — Кстати, Ксению — вон из дома. Еще вчера. Помощь с бытом — одна история. «Плечико погладить» — другая. Женщины ненавидят двусмысленные сигналы: ты якобы за «чистое поле», а рядом дежурит теплая грелка. Разбирись с этим.

Хмыкаю.

— Выгнал я ее уже.

— «Выгнал» — это не на два дня. Это «не вернётся никогда». Найми профи без подтекстов. Дом должен быть чистый. Дальше по картине. Колесо ты совсем придурок? — поднимает в удивлении бровь Гордей. — Ты бы еще могилу ее отца заказ. Нет. Я понимаю и знаю, что для тебя значит это фото и что ты совершенно другие смыслы во все это вкладываешь, но для Алиски же это, как ножом по живому. Для тебя память о самом светлом и счастливом моменте в жизни. Для неё незаживающая рана. Пока она кровит, ты хоть золотом покрой стену, для нее все это будет больно. Хочешь играть вдолгую, хочешь вернуть ее? Меняй ТЗ. Позвони в агентство и скажи: «решил уйти в абстракцию/панораму/что-то нейтральное, без личного». Она это оценит. Даже если не скажет. Но ты хоть чертовым садистом выглядить не будешь.

Медленно втягиваю воздух. Как бы не хотелось спорить, Гордей был прав. Я и сам это понимал, но боялся отступить, дать заднюю. Но видимо, если продолжу в том же духе, то окончательно потеряю Алису.

— А Лисицын? — не удерживаюсь от вопроса. — С ним-то что делать?

— Сосед тебе не враг. — Гордей усмехается краешком губ. — Хочешь конкурировать? Конкурируй делами. Рычать на партнеров и конкурентов будешь. Не становись ты клоуном у подъезда. Встретишь их в следующий раз, здоровайся ровно. Точка. Она сама разберётся, кто из вас двоих умеет держать себя в руках. И кто ей нужен. Не кулаками Колесо, а мозгами работать надо.

Гордей откидывается на спинку, складывает руки на груди, от чего на стене появляется массивная тень.

— Ты мужик с ресурсом. Но ресурс — это не «решу за тебя». Это «я рядом, когда попросишь». Извинился один раз и без всяких «но». Пропал с радаров в плане личного, общайся только по работе, как она и сказала. Ясно и без намёков. И перестань «подсылать» к ней других людей. Хочешь второй шанс? Стань предсказуемым. Без ночных визитов.

Я молчу. В груди что-то успокаивается, как будто разжали тормоз.

— И ещё, — добавляет Гордей. — Сын всё считывает. Если видит тебя злым и расстороенным то сразу решит, что это из-за него. Держи форму. Наорал? Извинись. Выгорел? Отдохни. Не геройствуй. Герой нужен в кино, дома нужен взрослый адекватный человек.

— Лиса меня ненавидит, — выдыхаю сокрушенно выпивая залпом весь стакан.

— Сильнее всех ненавидят тех, кого любили. И у Алисы есть за что тебя ненавидеть, Колесо. Ох, есть.

Спорить бессмысленно, чёрт возьми. Я отвожу взгляд и невольно проваливаюсь в своё далёкое прошлое. Туда, где всё это началось…