— 24 —

Военный городок — это отдельная планета. Пятиэтажки-близнецы, песок вместо газонов, плац, где по утрам орёт горн, и вечный запах столовской перловки вперемешку с соляркой. Подъезд буквально пропитан запахом супа из соседней квартиры. Двери не закрываются на замки, потому что за каждой дверью «свои».

Мы, шпана, бегали стаей. Наш двор был как одна большая семья. Общий футбольный мяч, общий шрам на коленке. Оттуда у меня и Гордей. Да и вообще большинство знакомств и связей. Друг лез драться сразу, а я через секунду, когда уже было понятно, куда наносить удар. На родительских собраниях наших матерей вечно отчитывали за наше поведение. Мы же хохотали и шли дальше.

Настя была оттуда же. Дочь отцовского друга по части. Худющая, с огромными глазами и двумя косичками, которые всё время расплетались. Всегда рядом: то на шаг сзади, то справа под локтем. Один детсад, один класс, одни утренники в гарнизонном ДК. На семейных посиделках её отец, здоровенный, с усами, вечно хлопал меня по плечу со словами:

— Ну что, зять, наливать будешь?

Моя мать смущённо шипела: «Перестань, дети же».

Но в их семье ко мне и правда относились как к своему: сажали рядом, кормили, могли и по шее дать, если «воспитание» требовало.

Любви между нами не было. Привычка — да. Маршрут проложили взрослые: «рядом выросли — рядом и жить будете». Мы и не спорили. В военном городке мало кто спорит с родителями вообще.

После школы, как положено сыну военного. Армия. Холодный ленолём в казарме, сапоги, которые сначала натирают до мяса, а потом становятся частью тебя. «Подъём! Отбой!» — как метроном.

Звонки редкость. Настя каждый день писала сообщения: «жду», «береги себя», «смотри, кота притащила» и свое фото котом свкидывала на телефон. Я отвечал коротко: «жив», «нормально», «вернусь». И, кажется, именно эти её «жду» и сложили у меня в голове ощщущение «любви».

Дембель. Платформа, серый снег кашей, люди с цветами. Настя на цыпочках машет, глаза мокрые, косы уже не тонкие. Вся округлилась, похорошела. Стала взрослой. И пахла она чем-то сладким, домашним.

Этой ночью и случилась наша первая близость. А утром накрыло молчаливой ясностью. Нужно отвечать за свои поступки. Так меня учил отец и мужики нашего подъезда. «Сделал — женись». Я и женился.

Дальше был ЗАГС. Всё скромно, тихо. Без фанфар. Два свидетеля, обычные кольца, хризантемы в целлофане. Её отец и мой пожали мне по-мужски руку, мамки наши ревели от счастья. Настя светилась, а я просто плохо понимал, что именно происходит. После, сняли однушку, купили стол, диван и чайник. Так сказать, весь набор «взрослой жизни».

И пошло поехало, как у многих. Работа, учёба заочно, «денег хватит до пятницы?», «не забудь хлеб купить».

Все её странности списывались на характер: то смех не к месту, то слёзы, то «поехали ночью смотреть на мост — мне надо», то молчание по три дня. Я зажимал это в рамки: «устала, пройдёт». Мы не ругались. Мы просто жили «как надо». И чем дольше так, тем отчётливее я понимал: музыка играет не та. Для меня Настя была больше родственником, ответвтвенностью, чем любимой женщиной.

Пара лет пролетела. И я тянул это «правильно», потому что так привычнее, чем признать: не моё.

Сбегая от «счастливой» семейной жизни я ударился в бизнес. Именно он и стал моей отдушиной, именно в него я ушел с головой. Начинал с мелочи. Логистика, перегон, пара рискованных сделок на грани дурости. Потом первые контракты, первые люди, за которых отвечаешь не только словом, но и деньгами. Ночи в офисе и вот они пошли первые серьезные деньги.

Гордей тем временем пошёл по линии отца: служба, сборы, полигоны, выезды. С ним всё всегда было просто — приказ, задача, результат.

А дома тем временем завёлся метроном «дети-дети-дети».

У Насти это было не желание, а проект с идеей фикс. Тетрадь с графиками базальной температуры, стикеры на холодильнике: «витамины, 9:00», «укол, 22:30». Под подушкой травы «как у бабки в Самарканде», на столе распечатки форумов.

Кухня превратилась в аптеку, спальня — в «лабораторию». Сперва я терпел и подыгрывал, искренне. Хотел помочь, снять тревогу. Потом устал, но продолжал тянуть, потому что так меня учили: если женщина твоя, неси отвественность до последнего.

ЭКО. Сначала одно. «Без гарантий», — говорили врачи, глядя честно.

Мы кивали. Я сдавал анализы, ездил, платил, ждал. Не получилось. Второе — по инерции, уже на автомате. Гормоны делали её чужой. Срывы, молчания, взгляд мимо. Вновь не получилось.

На третьем я понял, что всё бессмысленно. Врачи не обещали ничего, а Настя всё равно верила. Не мне, не цифрам, а этой своей внутренней литургии «должно случиться». Она жила уколами и результатами, а всё остальное для нее стало просто декорацией.

И тут еще заболел отец Насти. Тот самый дядя Колян с усами. Сдулся за пару месяцев. Лежа в палата он держал меня за запястье неожиданно лёгкой рукой:

— Не бросай её, Тимур. Слышишь? Мою девочку. Она без тебя пропадет…

— Не брошу.

И это «не брошу» упало внутрь камнем. Очень весомые и тяжелые слова, особенно учитывая тот факт, что это была последняя просьба человека, который тебя принял как сына.

После похорон Настю будто подменили. Тишина в квартире стала вязкой, как сироп, а потом быстро превратилась в театральный полумрак. Свечи, благовония. Траур перетёк в мистику.

Вчера она говорила о врачах и анализах, сегодня уже о «знаках», «снах» и «сглазах». Я скрипел зубами, но не спорил. Мужчинам проще иметь дело с конкретикой: диагноз, план, счёт. А тут какой-то мистический туман. Но если ей полегчает, пусть будет туман. Так я себе это объяснял.

Тогда-то и появилась Севара. Экстрасенс. Платок, чётки, густые духи, от которых першило в горле. Голос поставленный, театральный. С первого взгляда я считал её шарлатанкой. Слишком уж уверенно она «видела» то, что хочет слышать клиент.

Но я не выгонял её. Насте нужна была хоть какая-то опора. Пусть кривая. Пусть дорогая. Но я искренне надеялся, что ей это поможет справиться с горем.

— На вас порча, — мрачным голосом говорила Севара. — Пути закрыты. Надо чистить, много чистить.

Настя слушала её, открыв рот…

Деньги уходили пачками в «очищения», «поездки к источнику», «свечи из Иерусалима» (а точнее из подземного перехода, уверен). Раз в неделю появлялись новые «ритуалы»: соль по углам, вода под кроватью, иглы в лимоне. Единственная польза от Севары случилась внезапно:

— Вам надо разводиться, — сказала она Насте так, будто читала расписание поездов.

Настя кивнула, как на построении. Пришла ко мне, села на край дивана, пальцы переплела до белых костяшек:

— Тимочка, нам надо развестись.

И я впервые за много лет не стал героически спорить. В груди щёлкнул замок, и я понял страшную для приличного человека вещь: мне стало легче. Стыдно — да. Но честно. Потому что думал об этом давно, но сам бы не начал: слово тестю, слово отцу, «так надо». Она сняла камень чужими руками.

Развелись мы с ней тихо. Без тарелок и «да чтоб ты». ЗАГС, две подписи, конверт с документами. Я оставил ей всё, что мог: квартиру, машину и депозит «на чёрный день». Ушёл в работу и впервые вздохнул свободно и полной грудью.