— 26 —

Остановился перед Настей и, сам того не желая, выдал жёстче, чем планировал:

— Зачем пришла?

Она явно смутилась и пожалела, что пришла. Ее взгляд метался, не останавливаясь ни на чем конкретном.

— Я хотела… — горло перехватило и она сглотнула. — Поздравить. Ты скоро станешь отцом.

Пять простых слов — и воздух вокруг нас будто сгустился, как перед грозой. Ее фраза ранит завистью, болью и воспоминаниями о том, как когда-то она мечтала о нашем ребенке. Хорошее настроение моментально улетучивается, и на душе становится тяжело и муторно.

Я машинально расправил плечи. Внутри меня бушевал адреналин: инстинкт защищать своё — Алису, ребёнка, дом. Второй инстинкт — не оставлять тех, кому когда-то дал слово. Эти два чувства сталкивались в груди, вызывая неприятное чувство тревоги.

— Спасибо, — бросил сухо.

Настя кивнула, как будто прощалась, развернулась и быстро ушла. Плечи узкие, шея тонкая, волосы кое-как собраны. Вид у нее был потерянный и жалкий.

На секунду в голове мелькнула мысль окликнуть: «Подожди». Но я промолчал. Потому что понимал, что любое мое «подожди» для неё будет поводом. А мне теперь нужно было держать личные границы намертво.

Стоял и смотрел, как она уходит, пока её фигура не потерялась в толпе у остановки. На душе было паршиво, как будто шов, который криво зашили, начало потягивать. Но если честно, я был рад, что всё прошло спокойно и Настя быстро ушла. Мы ведь давно расстались. У неё своя жизнь, у меня своя. Не мог же я её всю жизнь таскать за собой, как чемодан без ручки.

Сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться. Понял, что больше не хочу таких неожиданных встреч. Это больно для Насти, а для меня — опасно. Теперь у меня есть то, что действительно важно: любимая женщина, дом и ребёнок. Моя задача — защитить их, сделать их жизнь спокойной и комфортной, а не ворошить прошлое.

Но это самое прошлое опять само нарисовалось. В конце недели, около обеда, мой телефон зажужжал. На экране высветилось «Настя». Скривился. Но всё же ответил на звонок.

— Да.

— Тимочка, прости за беспокойство… нам нужно встретиться, — она говорила торопливо, тихо, проглатывая слова. — Это очень важно. Пожалуйста. Ты моя единственная надежда…

Опять это давление на ответственность, на чувство долга.

— Говори по телефону, — отрезал холодно. — Я на работе.

— Я знаю. Но… — голос Насти сорвался на шёпот. — Я же совсем одна. Папы нет, мама сильно болеет. Подруг не осталось… Ты же помнишь, что обещал моему папе? Ты сказал, что не бросишь меня… Я ведь держалась, правда. Не лезла к тебе и в твою новую семью. Но сейчас… совсем тяжело, Тимочка, стало. Я просто не понимаю, ради чего просыпаться, жить… Пожалуйста, удели мне минут десять. Мне очень помощь твоя нужна. Очень…

Закрыл глаза. Две жизни — новая и старая — столкнулись лбами. Если бы не обещание, данное у постели человека, которого я считал отцом… Черт!

Открыл глаза.

— Десять минут, — сказал ровно. — Ресторан «Бруклин» у моего офиса знаешь? Я там пообедаю и как раз тебя выслушаю. Через час сможешь?

— Смогу, — быстро согласилась она. — Спасибо.

Сбросил вызов никак не ответив. В душе полная уверенность, что я об этом раз сто пожалею.

Через пятьдесят минут я уже сидел у окна «Бруклина»: спиной к стене, лицом к двери, привычка. Двойной эспрессо, как и мой бизнес-ланч практически остыли. Аппетита не было. Пальцы мерно постукивали по столу.

Настя вошла тихо. Опять она выглядела неряшливо: волосы торчали в разные стороны, никакой косметики, свитер болтался, рукава растянулись. Глаза какие-то мутные, без блеска.

Она замерла посреди зала, растерянно оглядываясь. Я встал, коротко кивнул и указал на стул напротив.

— Говори, — сказал нейтрально. — Что случилось?

Настя сцепила пальцы так крепко, что костяшки побелели, и заговорила сбивчиво, почти шёпотом.

— Севара сказала… сейчас самое время. Это мой единственный шанс, — она сглотнула. — Нужно только твоё согласие. А сейчас… — взгляд ее уходит в сторону, — есть душа. Её надо срочно подселить в тело. Пока не ушла…

Я секунду просто смотрел на нее, как на человека с высокой температурой. Потом щёлкнуло и я понял о чем она лепетала. Про очередной протокол. Ладонь сама легла на стол, заземлиться.

— Ты хочешь новый перенос, — проговорил без интонации.

Настя закивала слишком часто, как китайский болванчик.

— Тебе Бог дал счастье, — выдохнула она со слезами на глазах. — Может… Он и надо мной… сжалится? Даст смысл жить? Иначе… я не понимаю, ради чего вставать по утрам. Я совсем одна, Тимочка.

— Нет, — ответ сорвался жёстче, чем планировал. — У меня семья. Любимая женщина. Ребёнок на подходе. Ещё один ребёнок мне не нужен. Я автоматически становлюсь биологическим отцом. Это последствия на всю жизнь. Ты это понимаешь, Настя?

— Я никогда не побеспокою вас. Клянусь, — торопливо затороторила Настя, задыхаясь от собственных слов. — Сразу подпишу все отказы. Никто никогда не узнает об этом. Мне нужно только твоё согласие. Твой… биоматериал и подпись. Больше ничего.

Закрыл глаза на миг, вдох-выдох.

— Возьми донорский. Их полно.

Она покачала головой, губы дрогнули.

— Не хочу чужого. Хочу от тебя. Я… всё ещё люблю тебя. И Севара сказала, что только с тобой получится.

— Хватит, — обрубил. — Ты с этой Севарой совсем головой поехала. Решения такого уровня не принимают на кухне у гадалки. Я свяжусь с врачом. Узнаю, что он скажет по поводу качества материала и твоих анализов. Но это не согласие, Настя, это просто беспокойство за твое ментальное здоровье. Поняла?

Она почти по-военному кивнула. Пальцы отпустили ремень сумки, замерли на коленях. Взгляд дёрнулся к окну и вернулся.

И тогда Настя сказала тихо, почти виновато:

— Там не «материал», Тимочка. Там наши эмбрионы. Два. По договору криохранения срок истекает через месяц. Если ты не подпишешь продление и не произведешь оплату — их утилизируют…

Воздух стал плотным, как стекло. В голове, как назло, ожили воспоминания про коридоры клиники, однообразные потолочные плиты, Настин сон после пункции, мои подписи под «информированным согласием». Криокамера, номер договора и строка «утилизация при отсутствии продления».

— Я не давлю на жалость и не шантажирую, — поспешно добавила она, заметив, как у меня напряглась челюсть. — Правда. Просто меня предупредили: если решения не будет — их спишут. Я не вынесу мысли, что мы их просто… выбросили.

Я перевёл взгляд на улицу. Люди несли кофе, смеялись, машины плыли по своим траекториям. Мир шёл своим чередом. Только у меня какая-то задница разворачивалась прямо перед носом.

— Я понял тебя, — сказал наконец. Голос стал ниже и суше. — Я позвоню в клинику.

— Хорошо, — выдохнула облегченно Настя, будто ей разрешили дышать. — Спасибо, что хотя бы… подумаешь.

Поднялась, поправила рукав свитера. На секунду замерла.

— Если ответ будет «нет», — пробубнила себе под нос, — я пойму тебя. Но это уничтожит меня окончательно, Тимочка…

Колокольчик «Бруклина» звякнул, и её проглотил дневной шум. Я остался с камнем на сердце.

Телефон сам оказался в руке. Я набрал номер клиники из контактов. Пока шли гудки, подумал: я не люблю высокопарные выражения, но понимаю, что бывают решения, тяжелее любого камня. И это — одно из них.

Доктор взял трубку быстро. Голос усталый, ровный, без сюсюканья. Свой человек.

— Колесников? Помню. Что случилось?

— Настя у вас была? — спросил прямо. — Хочу понимать риски.

Пауза. Тяжёлый выдох.

— Была. И не раз. По поводу вашего разрешения… Буду откровенным. При её диагнозе шансы стремятся к нулю. Я её отговаривал. Но она же слушать не хочет.

Тяжело вздохнув, врач продолжил:

— По эмбрионам. Есть два. Срок хранения истекает через месяц. Любое действие — только при совместном согласии обоих генетических родителей. Без вас мы ничего не сделаем.

— А что мы можем с ними сделать?

— Варианта три. Продлить хранение ещё на год-два. Нужны ваша подпись и оплата. Либо утилизация. Тоже только при двух подписях. Ну и третье — это пожертвование на научные цели. Опять же, двустороннее согласие тоже необходимо. И повторю: запуск протокола в её состоянии я не рекомендую. Это уже не медицина, а эксплуатация отчаяния. Деньги потратите, надежду ей дадите, а результат будет удручающий.

— Спасибо. Я понял.

Я закончил разговор. В голове столкнулись две мысли. Первая: «Не вмешивайся. У тебя своя жизнь. Беременность едва ли возможна. Это может еще сильнее расшатать её психику. А если вдруг случится чудо? Юридически ты отец, и это на всю жизнь. Ты нагрузишь себя и Алису. Ты рискуешь всем ради одержимой идеи бывшей».

Вторая — та, которой меня растили отец и двор.

«Слово, данное у постели её отца. “Не брошу”. Тебе, черт возьми, отвечать за это всю свою жизнь».

Мне неприятно слышать слово «утилизация». Не мой метод — выбрасывать жизнеспособное. Можно продлить хранение, но это лишь отложит проблему. «Потом» всё равно наступит.

Настя не успокоится. Ни сейчас, ни через год. Она будет снова и снова приходить ко мне и просить этот шанс. Лучше дать его ей, пусть даже ничего не получится. Тогда она поймёт, что всё напрасно, и, возможно, угомонится.

Научные цели? Рационально, но не закрывает обещание и не угомонит ее.

Я принимаю решение, как на совете директоров: цель — не исполнить мечту Насти, а снять моральный долг максимально честно и с минимальными потерями для всех.

Если я и буду помогать, то только в самых безопасных условиях. Один раз. Под полным контролем врача. С соблюдением всех юридических норм, чтобы не было двусмысленностей. И когда потом всё равно придётся столкнуться с последствиями, я смогу сказать себе: «Я сделал всё, что должен. И больше ничем ей не обязан».

Да и камень на душе давит. Я счастлив: у меня есть любовь и скоро будет ребёнок. А она осталась одна, на обочине жизни.

Перезвонил Насте.

— Слушай внимательно. Скажу, как будет дальше. Я подпишу ровно одну попытку, — без прелюдий диктовал свои условия. — Если попытка неудачная, то ты навсегда отстаешь от этой идеи, заводишь кота и живешь как хочешь, но в мою семью больше не лезешь. Если что-то получается, мне этот ребенок не нужен. Никак. Вообще. Ставишь прочерк в свидетельство, пишешь отказы, короче, он только твой. Поняла?

— Конечно, — торопливо согласилась она. — Я больше никогда не побеспокою. Если у меня будет ребенок, то весь мир будет неважен. А если не получится… Ты меня тоже больше не увидишь. Не беспокойся.

Дальше понеслось. Клиника. Оплата.

Алисе я ничего не сказал. Не потому, что хотел спрятаться. Это был мой старый долг, а не её ноша. Обещание у постели её отца давал я. Подписи под теми протоколами стояли мои. Делать её арбитром моей давней ошибки казалось нечестно. Я должен был сам разгрести то, что наворотил.

К тому же она была беременна. Первый триместр требовал тишины, покоя, никаких качелей. Истории про бывшую, криохранилище и проценты успеха не были бы поддержкой — это была бы лишняя тревога. Я не имел права складивать на ее плечи то, на что она не могла повлиять и что, скорее всего, ни к чему не приведёт.

То решение вообще не касалось «нас». Это был юридический хвост, который тянулся за мной. Два замороженных эмбриона с моими подписями и дедлайном — их нельзя было «не заметить». Это был мой участок ответственности, и я намеревался закрыть его корректно и максимально быстро.

Я не хотел превращать почти нулевую вероятность в ежедневное ожидание. Скажи я ей тогда — и дальше пошли бы недели нервотрепок, скандалов и слез. Она засыпала бы с этим «вдруг» и просыпалась с ним же. Я берег её от этого.

План у меня сложился простой и жёсткий: один перенос и распрощаемся. Все бумаги прозрачны, никаких двусмысленностей. Если бы не получилось — я мог бы честно сказать себе, что сделал всё, что должен, и больше никому ничем не обязан. Случись невозможное — сел бы перед Алисой и сказал всё, приняв последствия. Но говорить «на всякий случай», чтобы переложить тревогу на неё, — тогда казалось слабостью.

Да, в этом была доля трусости. Проще прикрыться словом «забота», чем признать страх потерять её из-за прошлого. Но это была и дисциплина. Сначала — минимизировать риск и закрыть вопрос юридически и медицински. А разговор… разговор должен был случиться тогда, когда он станет необходимым и конкретным. Не раньше.

В тот момент я был уверен, что поступаю прямо: даю шанс тому, за что отвечаю; ставлю жёсткие рамки; никого не обманываю. Рассчитывал, что, если вопреки вероятности что-то случится, я смогу остаться на дистанции «финансовая поддержка и участие по договорённости» — не руша свою жизнь. Наивно? Да. Но это была моя попытка совместить долг, милосердие и здравый смысл. И жить дальше без липкого привкуса «спрятался».

После подписи Настя… исчезла. Номер сменился. На звонки клиники она не отвечала. Я понял, что, как и предсказывали, ничего не вышлоВ тот момент мне было не до поисков. Весь мир рухнул… У Алисы случился выкидыш. Судьба жестоко пошутила. Это произошло почти сразу после того, как я согласился подарить Насте «счастье»…