— 28 —

Алиса

Дверь за моей спиной захлопывается, и тишина в подъезде отзывается издевательским эхом. Я поднимаюсь по ступеням, чувствуя, как кровь гудит в висках.

Наглость какая! После всего случившегося ревновать меня. Врываться в мою жизнь, как к себе домой! Что дальше? Он будет дежурить под окнами?

В квартире бросаю сумку на тумбу, одним движением стягиваю платье через голову и иду в душ. Горячий, шумный, он отвлекает от мыслей. Пена пахнет апельсином, вода бьет по затылку. Упираюсь ладонями в кафель и шепчу сквозь пар: «Стоп! Хватит. Уходи из моей головы. Тебя там быть не должно. Проваливай к своим Ксюшам и Настюшам».

На ходу вытираюсь, завязываю волосы в хвост, надеваю футболку и старые шорты. Включаю свет на кухне. Домашние дела никто не отменял. Запускаю стиральную машину, протираю полы и засыпаю рис в мультиварку. Завтракать чем-то нужно.

Телефон вибрирует. «Мама». Сердце проваливается на долю секунды — поздно же. Снимаю трубку мгновенно:

— Мам, что случилось? Почему не спишь?

— Не могу, — шепчет она. — Мысли покоя не дают. Я… не хочу идти под нож с камнем на сердце.

Хмурюсь, не понимая, что происходит. Сажусь на стул, предчувствуя неприятный разговор.

— С каким камнем, мамочка? Ты меня пугаешь.

Короткая пауза. Я слышу её осторожный вдох, как будто она собирается нырнуть в воду.

— Алиса… я всё это время за твоей спиной общалась с Тимуром.

Секунда тишины такая громкая, что меня буквально оглушает. Чувства внутри просто разрывают. Щеки горят, а в затылке холодно.

— Как часто? — тон у меня острее, чем я хотела. — А главное, зачем?

— Не сердись, пожалуйста, — говорит она мягко и виновато. — Он приехал ко мне вскоре после вашего развода. Спросил, можно ли помогать. Продукты, лекарства… Иногда оставлял деньги. Я… принимала. Мне стыдно, но я думала, что так будет лучше. Чтобы ты не тянула одна. Я не рассказывала ему… ничего личного, что могло бы тебя предать. Клянусь.

Во мне дерутся две Алисы. Одна с пылающими крыльями ярости: «Ты это серьёзно? За моей спиной?» Другая сидит на краю больничной койки, держа мамину тёплую руку: «Ей страшно. Она всего лишь хотела помочь». И я не знаю, как лучше поступить: высказать маме свои претензии или пожалеть её…

— Что именно ты ему говорила? — стараюсь держаться спокойно. — Конкретно.

— Что у тебя много работы, что ты устаёшь, — отвечает она торопливо и сглатывает. — Что каждую копейку считаешь. Я не знала про его заказ, клянусь. Про картину узнала от тебя и мне стало… очень неприятно. Он давал, но я не взяла у него денег на операцию напрямую. Боялась твоего гнева. Боялась тебя потерять. Доченька, если бы я знала как он все вывернет, я бы погнала его куда подальше с его помощью.

— То есть он всё это время маячил рядом, — качаю головой в неверии. — А я… ничего не знала.

Конечно, зачем меня спрашивать? Проще решить всё за моей спиной. Как будто я не женщина со своим словом и правом голоса, а чья-то опекаемая собственность, которой можно кивать и не спрашивать ее мнения.

— Он не «маячил», — тихо возражает мама. — Он, кажется, пытался искупить свою вину. Я не оправдываю его. Я прекрасно помню, доченька, как тебе было. Ничего не забыла. Но в Тимуре есть совесть. Мало кто переживал бы за бывшую жену так. Я… я поступила плохо. Хотела, чтобы тебе было чуть легче, а получилось подло. Прости меня.

Слово «прости» ломается у неё на выдохе. Я слышу, как сильно она напряжена, и во мне оседает усталость. Сколько ей лет, а говорит сейчас голосом девочки, которой «двойку» поставили.

— О, про заботу Тимуром о бывших ты верно подметила, — усмехаюсь сухо. — Только проблема в том, что у него эти «трепетные чувства» ко всем бывшим. Благо нас всего двое, а то с его гаремом можно было бы и рехнуться.

— Не стоило мне эти продукты брать, — тихо вздыхает мама. — Я бы не умерла с голоду. Просто видела, как тебе тяжело, а у Тимура… возможностей больше. И да, он страдал, Алиса. Я не слепая. Мне казалось, это единственный способ хоть чем-то помочь вам обоим. Но… ошиблась.

Я молчу пару секунд, даю словам улечься.

— Мам, я злюсь не из-за фруктов и лекарств. Я злюсь из-за способа. Добро без спроса — это насилие и давление.

— Я понимаю, — сразу соглашается она. — И именно поэтому звоню. Я не хочу на стол ложиться, когда между нами недосказанность. Я очень виновата перед тобой. Мне ужасно стыдно. Прости меня, если сможешь.

— Договоримся так, — говорю после короткой паузы. — Хватит его "помощи". Мы сами справимся. Ты меня подставляешь перед ним. Он может подумать, что я знаю о его подачках и пользуюсь ими неофициально, и это меня как-то обяжет. Я не хочу иметь ничего общего с этим мужиком. Хорошо?

— Хорошо, — уверяет она меня.

— И ещё, — добавляю мягче. — Я злюсь. Но это не отменяет того, что я тебя люблю. Сейчас ты на первом месте. Всё остальное решим потом.

— Спасибо, доченька, — сдавленно шепчет мама. — Я так боялась, что ты меня оттолкнёшь. Ты же у меня такая гордая…

— Гордая, — усмехаюсь криво, — но не каменная. Просто со мной надо говорить прямо, мам. Не решать за меня.

— Больше не буду, — обещает она. — Прости меня ещё раз.

— Постараюсь, — отвечаю честно. — Я тебя очень люблю, мам.

— И я тебя, доченька. До утра.

Кладу трубку и ещё долго держу телефон в ладони, будто он может что-то добавить к уже сказанному.

В душе у меня тяжелая обида. Я могу понять, почему мама так поступила. Ею двигали страх, забота и, возможно, меркантильность. Она всегда восторгалась Тимуром и его обеспеченностью. Считала, что я выиграла джекпот и за такого мужчину стоит держаться любой ценой.

Понять могу. Принять — нет. Я бы так не сделала. Никогда не стану решать за взрослого человека, даже если сильно его люблю.

И всё же мама мой единственный близкий человек. И ей предстоит серьезная операция. Исход которой непредсказуем.

Если положить на весы мою правоту и её предстоящий наркоз, то понятно что перевесит. Как бы ни корёжило от тайных «помощей» и решений за моей спиной, мама важнее моей уязвлённой гордости.

Злиться и обижаться можно сколько угодно. Но смогу ли я потом простить себя за то, что нагрубила? За то, что высказала свою чертову правду, которая уже никому не нужна? Не уверена. Поэтому я не пошла дальше. Я сдержала все эмоции и сказала только самое важное.

А Тимур… злость на него не отпускает. Он как паук: плетёт свои ниточки из «заботы», внимания, аккуратных сумм «на помощь». Эта паутина, где для меня уже приготовлено место должницы. И всё это под соусом «совести». Удобная совесть — та, что всегда знает лучше, как мне жить.

«Я просто помочь», а на деле контроль. Где тут уважение к моим границам? К моим «нет»?

Почему нельзя просто отпустить? Не хвататься, не программировать вокруг меня «добро», которое потом придётся отрабатывать благодарностью.

Что мешает ему просто… исчезнуть из моей жизни и перестать дёргать за нитки? Я хочу воздуха. Чистого. Без паутины, без чужих сценариев, без «я же из лучших побуждений». Если кто-то и будет за меня что-то решать — это я. И точка.