— 31 —

…я моргаю и возвращаюсь из той кухни. Света сидит нога на ногу, дымит в окно, щурится, и я вижу, как отблеск кухонной люстры танцует в её глазах.

— Ты где была? — её голос звучит мягче, чем обычно, словно она заранее знает ответ.

— В прошлом, — хмыкаю в ответ. — В том самом дне, когда мои розовые очки дали трещину. Знаешь, не разбились вдребезги, а так, тихонько треснули. И я увидела мир через эту паутину.

Света не говорит ни слова, просто подаёт мне кружку. Тепло обжигает ладони, и я вдыхаю аромат чайных листьев и лимона.

— Ага. Ну и как там? — спрашивает она.

В интонации нет ни капли иронии, только искреннее любопытство.

— Ничего нового, — делаю глоток, чай обжигает язык. — И да, я знаю, что ты сейчас скажешь: «не мучай себя». Но я всё равно возвращаюсь туда. Потому что мне нужно было понять. Не принять, а именно понять. Уложить всё это в голове, разложить по полочкам, чтобы наконец-то перестать спотыкаться о прошлое.

Света кивает. Мол, продолжай.

— Я долго пыталась уместить в своей голове это его гипертрофированное чувство долга, в рамки хоть какой-то логики, — качаю головой, глядя на пар, который медленно поднимается из чашки. — Хорошо. Они с Настей выросли вместе, небольшое пространство, небольшой выбор пары, родители опять же дружат, он прикипел к ней, чувствовал ответственность. А потом еще ее отец так вовремя слово с него взял, по мне совершенно бессовестный человек. Понимал же, как этот груз будет давить, взял и взвалил свою дочурку на постороннего человека. Ему-то уже потом всё равно, а живые должны изводить себя и тащить этот чемодан без ручки. Другой бы на месте Тимура плюнул бы и после похорон благополучно забыл бы про данное слово, но не Тимур… Так воспитан. В этом его плюс, но и это же его огромный минус.

Ставлю кружку на стол.

— Так забавно, — мой голос становится тише. — Мы когда мечтаем о мужчине, часто представляем его с определёнными качествами, совершенно не задумываясь, что наши же желания могут обернуться против нас. Например, я хочу, чтобы он был щедрым. И он щедр, но… Не только со мной, но и со всеми вокруг. Поначалу нас это не напрягает, даже радует, то, как он балует, ни в чём не отказывает. А после… Ты осознаёшь, что он щедр и со своими родителями, и с коллегами, и с друзьями, и вот уже его достоинство начинает тебя раздражать. Ты ведь хотела, чтобы он был щедр только с тобой. Чтобы эта его щедрость была проявлением особенного отношения именно к тебе, а не просто чертой характера.

— Ага, или отзывчивый, — невесело усмехается подруга. — Когда он бежит чинить не только твою машину, но и всем вокруг вечно старается помочь и угодить. Сперва в этом есть свой флёр, когда ты с гордостью рассказываешь подругам, какой у тебя золотой муж. А после до зубного скрежета бесит, что все в выходных с семьями дома, а он, условно, Вася, в гараже у своего друга реанимирует его ласточку. «Ну, он же попросил. Неудобно было отказать». И ты вдруг понимаешь, что его отзывчивость, это не проявление любви к ближнему, а болезненная, вымученная неспособность сказать «нет». И в этот момент его «золотые руки» начинают тебя просто бесить.

— Да уж, — тяну задумчиво.

— Так что? — наигранно весело спрашивает Света, пытаясь вытащить меня из этого омута. — Нужно лучше мечтать?

Пожимаю плечами.

— Нужно лучше выбирать мужчин, или разбираться в них. Тимур мне казался идеалом. А на деле же… Я упорно перетаскивала факты с полки на полку, пыталась нащупать точку, где он был прав… В чем я ошибалась. Включала это долбанное «в разрыве виноваты оба». Хотя порой это не так. Да, всегда можно оправдать свое скотское поведение тем, что тебя спровоцировали, но когда ответ неадекватен, тут уже виноват тот, кто изменил, ударил, предал. Поэтому, возможно, я каждый раз упиралась в одно и то же: он решил всё за меня. Решил, что так будет лучше, решил, что я пойму, приму… Будь я другого склада, нашла бы ему оправдание и приняла бы его позицию, но я не могла… Мой мужчина, которому я верила безоговорочно, просто предал меня. Предал и сделал за моей спиной себе ребенка. И уже не так важно, каким способом. Хотя…

Я смотрю на Свету, и в её глазах вижу понимание.

— Хоть убей, я не верю, что он не спал с ней. Чего бы не вспомнить прошлое между процедурами? Или не отправиться на них после очередной горячей встречи? Он же не робот, и она тоже. Вспоминается старая поговорка: «Бывших жен не бывает».

Света кивает, и ее взгляд становится серьёзнее.

— Да и человек, способный спрятать от тебя такие масштабы своей лжи, легко спрятал бы и встречи с Настей, — произношу негромко, чувствуя, как внутри поднимается волна горечи. — Обманув однажды, обманет и второй. И давай честно: за эти годы у него женщины были. Не одна. Он не мог быть в вакууме. Ксения так вообще не скрывает своей симпатии. Он обложил себя женским вниманием, как падишах, — чтобы в доме всегда кто-то хлопотал, а в телефоне всегда кто-то строчил любовные сообщения. И при этом устроил мне сцену у подъезда, обвиняя в чём-то… Серьёзно? Он просто хотел меня наказать, чтобы я страдала, чтобы я чувствовала себя виноватой. Проверить длину поводка. Насколько сильно я отдалилась за эти годы.

— Классика жанра. «Самому можно, ей — нельзя». Мужская логика в действии, — усмехается подруга.

— А у меня… — я ставлю кружку, переплетаю пальцы. — У меня Олег, между прочим, первая неформальная встреча за все эти годы. Ни романов, ни флирта, ничего не было, я реально сама на себя обет верности нацепила, сама не понимая почему. Только теперь заново учусь говорить с мужчиной. А то как дикая, ей-богу. Я ведь вообще забыла, что значит нравиться, флиртовать, кокетничать. Заскорузла, одеревенела вся. Мне мужчина комплимент делает, а я вся потом исхожу и паника накрывает, и каждый раз в душе это чёртово чувство, что я изменяю ему. Света, ты можешь представить, я с чего-то до сих пор храню своему бывшему козлу верность. Это вообще проходит? Лечится? Или я так и буду всю свою жизнь прокручивать в голове прошлое и искать причины, следствия и оправдания?

Мой голос срывается на шепот, и я опускаю голову, чувствуя, как слёзы подступают к глазам.

— И каждый раз буду упираться в одно и то же чувство — как в бетонную стену: несправедливо. Со мной поступили несправедливо. Я лишилась всего. Ребенка, мужа, семьи, стабильности. А он? У него сын, куча женщин, всё в шоколаде. Я за что расплачиваюсь? Почему заплатила всем самым дорогим? И за что?

В воздухе повисает тишина.

— Да не за что, Алиска, — спокойно подытоживает Света. — Что ты думаешь, остальные женщины все только кутили и косячили? Посмотри вокруг, предают хороших, порядочных, умных баб. Которые мастерицы на все руки. За таких бы мужикам держаться руками и ногами, а они… — её губа начинает дрожать, и она отворачивается к окну, чтобы я не видела её глаз. — Реально, как дети малые. За фантиками, развлечениями бегут. А как хвосты прижмет, все разом осознают. Всем обратно надо. Выжгут все в душе, наплюют там и «прими меня, я всё осознал». А кто мне здоровье, слёзы мои и гордость вернёт? Кто позаботится обо мне? Будет переживать за меня? За то, как я в подушку рыдала, как душу на части рвала себе? Пока он радостно предавал, а я слезы лила и всему миру было на это плевать…

Света замолкает, и я вижу слезы в её глазах. Она не плачет, но они стоят там, как два маленьких озерца, в которых отражается вся боль её собственной жизни. Боль, которую она, как и я, несла в себе долгие годы.

Я тянусь к блоку, кинутому наспех на край стола, щёлкаю резинкой, чтобы разошлась, и вытаскиваю лист. Шероховатый, он приятно холодит пальцы. Света молча пододвигает ко мне коробочку с углём и лайнер.

Мы обе знаем: сейчас лучше не говорить. Не время для слов. Время для тишины и какого-то другого, невербального диалога, где можно выразить всё, что не сможешь проговорить.

Первым делом провожу горизонт — тонко, почти прозрачной линией. Я хочу, чтобы небо было большим, чтобы воздух был глубоким, чтобы было где дышать. Это не просто рисунок, это попытка вдохнуть полной грудью, освободиться от гнетущего чувства, что всё пространство занято болью.

Под ним поле. Короткие резкие штрихи углём, лёгкие растирки подушечкой пальца. Ромашки вырастают пятнами. Не каждая по отдельности, а как масса, как шум. Где-то белее, где-то гуще тень, на ветру они будто наклоняются в одну сторону. Я чувствую, как мои пальцы растирают уголь, и это ощущение земли, травы, чего-то живого, становится почти осязаемым.

Силуэт рисую сразу, без ластика. Девушка со спины — одна линия спины, другая — плечо, и мягкий провис тонкого сарафана. Ничего лишнего: ни лица, ни складок. Ничего, что могло бы отвлечь от главного: от хрупкости момента. Только ветер в волосах. Несколько чёрных «летящих» штрихов от виска к шее. Это не мои волосы, но я чувствую этот ветер, чувствую, как он треплет пряди, как будто уносит все лишние мысли.

Память сама отдаёт оттенок: когда-то у меня был именно такой розовый, почти невесомый. Я не ищу совпадений, рука просто помнит, как ложится линия. Я не думаю о том, что было и что будет. Я просто рисую.

Света смотрит, не отрываясь, как будто сама проходит через этот процесс вместе со мной.

Я добавляю тонкую полоску дороги вдали — графитовой тенью, едва намёком, как шрам в траве. Это не автотрасса, не конкретика, просто знак. Чужая траектория, что режет поле пополам, как чужая жизнь, которая вдруг вклинилась в твою, разделив её на «до» и «после». Дорога уходит куда-то в бесконечность, и я не хочу знать, куда.

У кромки ромашек ставлю короткий тёмный штрих — перевёрнутый бумажный кораблик. И сама едва улыбаюсь: смешно, как быстро всплывают детали. Это го предложение. Предложение, которое теперь выглядит так же нелепо и бесполезно, как перевёрнутый кораблик на суше. Здесь это просто пятно, если не знать. Но мы-то с ним знаем.

Левую руку силуэта опускаю к бедру, а на запястье, тонким лайнером, добавляю крошечный браслет, почти точка. Если присмотреться, контур похож на якорь. Не броский, но он там есть.

Долго думаю, что делать с центром. Не хочу прямо, не хочу грубо. Мне нужна аллегория, а не откровенная боль.

И вдруг понимаю — оставляю крошечное «окошко» в заливке силуэта, прямо на уровне, где у взрослой женщины лежала бы ладонь, если бы она слушала себя. Именно там находится маленькое сердечко, размером с ноготь. Не нарочито, просто пустота. На белом бумажном теле тёмной фигуры — маленькая светлая тишина. Она не бросается в глаза, если смотреть наскоро. Но если задержать взгляд, она отзывается под рёбрами, как фантомная боль от того, чего у тебя никогда не будет.

Подруга шевелится, но молчит.

Ромашкам добавляю пару стеблей с обломанными головками. Не нужно объяснять, что боль бывает тихой. И ещё: тени от цветков на переднем плане складываются в рисунок, который заметит не каждый.

Если прищуриться, там угадывается профиль девушки. Не просто очертания, а что-то знакомое: тонкий изгиб носа, острая линия подбородка, вздернутая бровь. Это тень, сложенная ветром и травой. Я не придумывала нарочно, оно само так легло. И мне вдруг странно спокойно от этого узнавания.

— Ну ты и… ведьма, — выдыхает подруга, и в этом звуке слышится и восхищение, и сочувствие. — Жёстко. Но красиво. И очень пронимает.

Я пожимаю плечами.

— Это просто силуэт, — говорю спокойно, хотя внутри всё ещё дрожит от напряжения. — Так просил заказчик.

Я не делала это «чтобы больно». Я вообще сейчас не про него, а про себя. Смотрю на рисунок, и он кажется таким… настоящим. Будто все, что было у меня внутри, наконец-то выплеснулось наружу. Всё, что так долго болело, обрело форму на бумаге. Это не просто рисунок. Это моё письмо в никуда.

Но где-то в глубине души уже понимаю: если он увидит — считывать будет до буквы. И, может быть, в первый раз за долгое время болеть будет не у меня. У него. И этот рисунок станет для него зеркалом, в котором Тимур увидит собственную жестокость.

Фотографирую эскиз, отправляю в агентство и закрываю блокнот. Света молча подаёт мне влажную салфетку. Мы обе устало, по-женски улыбаемся. В душе стало значительно легче и спокойнее.