— 32 —

Тимур

Я барабаню ручкой по столу. Ритм нервный, рваный, как биение моего сердца, что бьётся сейчас о рёбра. Чувствую себя загнанным зверем, запертым в этом кабинете, в этих стенах, в своей жизни.

Щёлкаю мышью, раскрываю эскиз на весь экран. Молчу. Секунду, другую. Пальцы сами останавливаются.

Просто «силуэт в ромашках», как я и просил. Только ни черта он не «просто».

Первое, что бросается в глаза — горизонт. Тонкий, почти бесшовный. Большое небо, много воздуха. «Дальше — без тебя». Считывается с полувзгляда. Её свобода, её лёгкость, её желание дышать без меня. А я… а я задыхаюсь.

Поле — не «няшные ромашки», а живая масса. Угольные штрихи, растирки, ветер, который положил все цветы в одну сторону. Долгий, упорный. Как чужая воля, как давление обстоятельств. И там, в этом поле, она. Моя Алиса.

Со спины. Лицо не показано, ни единой детали, за которую можно ухватиться. Линия плеча, тонкий сарафан, волосы, которые уносит ветром. Спина — это ведь всегда про «ухожу». Иду дальше. Без меня.

Я смотрю на её силуэт, и сердце рвётся на части. Я бы хотел догнать её, обнять, прижать к себе. Но я не могу. Потому что я сам её отпустил.

Вижу эту тонкую полоску вдали. Дорога, которой мы уже не идём вместе. Графитовый шрам. Чужая траектория, что разрезала наше «поле» пополам без права возражать. «До» и «после». Я сам спровоцировал этот шрам. Я виноват.

Поле «говорит» само по себе, но глаз цепляется за крошечный тёмный знак у кромки ромашек. Перевёрнутый бумажный кораблик. Память щёлкает: яхта, музыка, то «да», которое казалось навсегда.

Здесь такой же «морской» знак, только киль вверх и на суше. Наши моря официально пересохли. Ирония ровно в мой адрес. Заслуженно.

На запястье силуэта надет крошечный браслет-якорь. Когда-то я был точкой опоры для нее. Надёжный, со всей своей мужской уверенностью «удержу». Теперь я просто значок, который легко снять перед сном, забыть в стаканчике на тумбочке или потерять в кармане пальто и обнаружить весной, когда он уже не нужен.

От этой незаметности становится холодно, как будто меня уменьшили до масштаба детали, которую не видно без лупы.

Центр рисунка, как удар. В заливке силуэта оставлено «окно. Я вижу это крошечное сердечко, размером с ноготь, и оно не нарисовано, а будто вырезано воздухом. И оно, чёрт возьми, не пишет мне претензий, оно молчит так, что в ушах звенит.

Это не «вот тебе за всё», не шантаж. Это как диагноз в медицинской карте. Наше несостоявшееся счастье. Пустое место, которое ничем не заполнишь. Ни правильными поступками, ни дорогими вещами, ни поздними объяснениями, от которых становится только хуже.

Я чувствую, как лёд пробирается под рёбра, грудную клетку сводит так, будто кто-то открыл изнутри морозильник и оставил дверь распахнутой. И я ловлю себя на нелепом импульсе: прикрыть это «окно» ладонью, как рану, чтобы не задувало. Но ладонь не дотянется. Это уже не моя территория.

На переднем плане — две сломанные головки ромашек. Без намёка на «смотри, как я страдаю». Просто стебли, которые не выдержали чей-то шаг. Так и ломаются планы на будущее.

И, чёрт возьми, в тенях от цветков, если прищуриться, складывается профиль. Тот самый, с которым я когда-то просыпался.

Аккуратный нос, упёртый подбородок, приподнятая бровь, словно её немой вопрос «и что дальше?»

Я смотрю на рисунок, и в нём вся наша жизнь. Я как будто заново проживаю её, но уже с открытыми глазами. Впервые я не ищу оправданий. Алиса права. Я совершил ошибку.

И я заплачу за это. За все её слёзы, за её одиночество, за её боль. Она думает, что я счастлив. Что у меня всё «в шоколаде». Она не знает, что каждый день для меня это испытание от того, что не могу быть с ней.

Я взял ответственность за чужую жизнь, принял неверное решение и в итоге разрушил нашу семью. Теперь я не могу этого исправить. Фарш не прокрутишь обратно.

Не могу вернуть Алисе её счастье. Не могу вернуть нашу жизнь. Не могу вернуть ребёнка. Я смотрю на этот рисунок, и он кричит: «Ты во всём виноват!». И он прав.

Больше не могу смотреть. Меня выворачивает наизнанку, как будто я физически ощущаю её боль, её обиду, её несправедливость.

Курсор мигает поверх письма. Я пишу сухо: «Эскиз принимаю. По срокам, как согласовано». Пальцы сами стирают «спасибо». Возвращают. Отправляю.

Я не могу быть с ней, но я могу оплатить её боль. Мне кажется, что это единственное, что я могу сделать.

Отклоняюсь на спинку. Закрываю глаза. Я хотел на стену солнце. Алису смеющуюся, тёплую, с нашим ребёнком под сердцем. Поле залито светом, а не вот это — полусерый лист, от которого тянет холодом, где в области живота пустота, а она отвернулась и уходит. Зашибись, Тимур. План полное говно. В принципе, как обычно.

Открываю глаза и держу взгляд на потолке, будто там есть ответ.

В кабинете тихо, только стрелка часов упрямо ползёт, за стеклом город делает вид, что всё нормально. Я — тоже. Привычка. Даже когда внутри всё выжжено дотла.

Хочется позвонить Алисе. Хотя бы услышать, как она возьмёт трубку. Не ради спора, не ради оправданий. Просто чтобы убедиться, что у неё всё хорошо. Не звоню. Моё «хочу» последнее, что ей сейчас нужно.

Выпрямляю спину. Рабочий день никто не отменял.

Прежде чем открыть нужный документ, вновь смотрю на линию горизонта на экране. Теперь моя задача проста до неприличия. Не трогать её небо. Беречь его от себя. И жить так, чтобы однажды перестало резать грудь от одного-единственного слова: «поздно».