Глава 11

На следующее утро я проснулась рано. Предстоял длинный день, ожидало много дел. Необходимо было собраться в дорогу. Приготовить вещи, которые скорей всего понадобятся нам с Кирюшкой в новой жизни, их отправят чуть позже СДЭКом, пункт которого открылся в райцентре. Вещи первой необходимости, те, что планировала повезти с собой, я упаковала в два чемодана. Утащить всё, что нужно, своими силами я попросту не могла.

Большую часть я собрала сразу, как приехала, но постоянно всплывали то одни нужды, то другие, о которых я не подумала или забыла. Аптечка в дорогу увеличивалась, дети имеют особенность заболевать в самые неудачные моменты. Запропастилась куда-то любимая игрушка Кирилла – плюшевый попугай. Он о нём не вспоминал, но я отлично понимала – резкие перемены в жизни спровоцируют требование достать именно этого, жёлто-красного попугая.

Необходимо было всё предусмотреть, предугадать, быть готовой к любой ситуации, а мои мысли блуждали далеко от насущных нужд. Я так и не определилась, как относиться к нежданному визиту Лёши. С одной стороны, мне было лестно, что он пренебрёг праздником и рванул за мной, чтобы поговорить лично. С другой – это казалось нарушением личных границ, причём не только моих, но и родителей.

Ещё, как ни странно это прозвучит, меня мучил жгучий стыд за произошедшее ночью. Все мы родом из детства, вот и я, возвращаясь в родительский дом, окуналась в атмосферу пуританского существования. Я могла перешагнуть через запреты, старалась поступать так, как считала нужным и правильным для себя, но от чувства стыда отделаться не могла. Ночью же я перешла все возможные границы, пустив к себе в постель не мужа, ещё и в разгар поста…

Лёши рядом не было. Лишь примятая соседняя подушка, да лёгкое раздражение в интимной зоне давали понять, что произошедшее мне не приснилось. Я привстала, оглядела залитую утренним светом комнату, прикрыла глаза, позволяя себе забыться на несколько секунд. Вспомнила, как медленно двигался Лёша во мне, зажав между своим горячим телом и немного скрипучим матрасом. Максимально тесный контакт, который сводил с ума. Вспомнила и горячий шёпот, окутывающий тишину комнаты. Глухой смех, когда Лёша бубнил, что понятия не имеет, куда деть использованный презерватив. Не на пол же? Наверняка, когда мы расстанемся, воспоминание об этой стыдной ночи, станет моим любимым.

В итоге я всё-таки выбралась из кровати, сунула ноги в тапочки, накинула халат и вышла в зал, где копошилась мама и играл Кирюшка. Диван, который выделили Алексею, был заправлен. Его самого не было нигде видно.

– С отцом ушёл. На охоту, – ответила мама на мой молчаливый вопрос.

Сезон зимней охоты был в разгаре. Можно было охотиться почти на кого угодно: на лисиц, зайцев, бобров, ондатр, белок, норок, кабанов, косуль, лосей… почти любого зверя, кроме медведей, которые впали в зимнюю спячку, да болотно-полевой дичи. Только отец в этом году даже лицензию получать не стал, не до того было. Да и какая охота на половину дня?

– Понятно, – кивнула я, решив, не вдаваться в подробности.

Поняла, что «охота» – лишь предлог, чтобы уйти подальше от женских ушей. Поговорить «по-мужски». Было бы странно, если бы мой отец не потребовал ответа от залётного молодчика, который примчался вслед за дочерью.

С трудом сдержала раздражение. И на отца, и на Лёшу. Я была двадцативосьмилетней разведённой женщиной. У меня рос сын. Я давно жила по мирским законам, оставляла за собой право решать – с кем мне встречаться, куда ездить, с кем и где трахаться, и в разговорах за своей спиной не нуждалась. Но отец со своими убеждениями, и Лёша своим необдуманным поступком, превращали меня в какую-то девицу на выданье, чью честь нельзя было опозорить. Словно я была не взрослой женщиной, полностью отвечающей за собственную жизнь, а морковью, которая сидела в темнице, выпростав косу на улицу!

– Рассказывай, – заявила мама, когда я умылась, переоделась в спортивный костюм, быстро позавтракала и начала проверять, все ли вещи собрала и упаковала.

– Что рассказывать? – уныло уточнила я.

– Зачем твой доктор приехал.

– В гости, – пожала я плечами.

– Он ко всем пациенткам в гости ездит или только к молодым? – скрыв улыбку, ввернула мама. – Не поедет мужчина в такую даль просто так, значит, чего-то хочет от тебя.

– Мы просто общаемся.

– Слышала я, как вы просто общались нынешней ночью. Стыдоба! Отца бы постеснялась…

Я вскинула ошарашенный взгляд на маму, невольно покраснела, после побледнела. Дыхание болезненно спёрло, горло сдавило как удавкой. С трудом выдавила из себя:

– Он слышал?

– Отец старый, а не глухой или дурной. Слышал. Еле удержала его, чтоб не ворвался к вам посреди ночи-то. Утром, как только увидал Алексея, сразу с собой позвал. Зачем – не знаю, думаю, ответ заставит держать. Но это их дела, мужицкие. Ты мне скажи, что промеж вами с Алексеем? Серьёзно у вас или так… блуд один на уме?

– Не знаю я, что между нами, – честно ответила я.

– Не знаешь, а в койке привечаешь. Отсюда все твои проблемы. Что с мужем схлестнулась до брака, что с Калугиным, теперь с Алексеем. Остановилась бы уже, остепенилась, причалила к одному берегу. Илья тебе не такой оказался, развелась, семью порушила. Летом опозорилась. Нынче Алексей этот… Хороший ведь человек. Видно, хочет серьёзно с тобой, раз приехал в такую-то даль, а ты снова не знаешь, что промеж вами! Раз привечаешь мужчину, то держись за него накрепко.

– У него ребёнок, мам. Девочка, на год старше Кирилла. Жена уехала в Штаты, он один с дочерью остался.

– Вот и хорошо, что уехала, – кивнула мама. – Путёвая мать своего дитя не бросит, а непутёвой нечего под ногами крутиться. Поженитесь как люди. Обласкаешь дитё, пригреешь, сердцем прирастёшь, оно тебе родней родного станет.

– Не хочу я ничьего дитя ласкать и греть, – зашипела я. – У меня свой ребёнок, понимаешь? Кирилла врачам показать надо, логопеду, психологу, внимание ему уделять. Неизвестно, как произошедшее на нём в будущем скажется. А у Милы родная мать есть, чтобы ласкать и сердцем прирастать.

– Мила значит? Хорошее имя. Не мать это, а кукушка! Где это видано, чтобы ребёнка отцу оставляли? Ещё и девочку! Кукушка – она и есть кукушка.

– Она же не развлекаться поехала, а учиться и работать. Она врач, её пригласили в американскую больницу работать. – У меня вылетело из головы название клиники, но для мамы название всё равно бы прозвучало пустым звуком. – Это очень престижно и очень сложно. Почему она должна отказываться от такого шанса? Лёша такой же родитель, как и она. У него точно такие же обязанности, как и у неё, – повторила я услышанное накануне. – Она имеет право думать о своём будущем, карьере, думать о собственных желаниях, – кипятилась я, зачем-то защищая неизвестную мне женщину.

По сути ту, которую понять сердцем никак не могла. Мои слова были пустым звуком для меня же самой. Невольно оставив сына на несколько месяцев, я извелась и истосковалась. Представить, что можно по собственной воле уехать от родного человечка на год и больше я не могла, хоть и понимала, что любая женщина имеет право на подобный поступок. Должна иметь!

– Нет у неё такого права, коли замуж пошла и дитё родила! – отрубила мама. – Мужнина жена – сиди при муже. О будущем пусть муж печётся. Про собственные желания забудь. Семья – вот твоё желание.

– Поэтому я и не хочу ничего серьёзного, – вскипятилась я. На возглас залетел любопытный Киришка, пришлось отвлекать его, а потом перейти на пониженный тон: – Не хочу забывать про собственные желания, не собираюсь больше доверять мужчине своё будущее. Ни за что! Доверила один раз – достаточно.

– Упрямая какая, – заворчала мама. – Потому и не выходит у тебя по-людски жить, что упрямишься как баран.

– По-людски – это как вы с отцом? – прошипела я.

– Мы по слову божьему живём.

– На реабилитацию ты ехать отказываешься тоже по слову божьему? Бог прямо так и сказал: не лечись, жена, ради мужа своего, стань инвалидом, а потом умри раньше времени, главное – подавай ему трижды в день еду, а то помрёт от голода. Так, что ли?

– Что ты такое говоришь?! – возмутилась мама.

Я понимала, что перешла границы, но злость, которая кипела во мне, мешала контролировать собственный язык. Моя мать прожила всю жизнь «при муже», единственное, что интересовало её – нужды семьи. Вряд ли за всю свою жизнь она искренне захотела что-нибудь для себя лично, хотя бы новое платье. И так жили многие и многие женщины, независимо от вероисповедания и места жительства. Набожные и атеистки, городские и деревенские – все кидали на алтарь семьи свою жизнь, а в итоге оставались не у дел. Ненужные никому!

Мама воспитала троих детей, двое из которых забыли дорогу в родной дом, третья же доставляла больше хлопот и стыда, чем радости. Родительница всю жизнь подстраивалась под настроение отца, уступала его желаниям, обслуживала в самом прямом смысле – и всё это под эгидой заботы о семье. Высшем благе для женщины! Даже в тот момент, когда ей была необходима реабилитация после инсульта, она думала не о своих интересах, а о благе семьи.

– Прости, – повинилась я.

– К наставнику бы тебе… поговорила бы, образумилась, – вздохнула мама.

Я лишь закатила глаза. Последний человек, к которому я бы обратилась за помощью – это священнослужитель, неважно какой религии. Я хотела жить своим умом, слушать свою совесть и верить в то, во что мне подсказывал здравый смысл – в собственные силы. Бог, любой бог, не единожды обманывал людей, а я себя – нет. Богу получалось солгать, себе – нет.

– В следующий раз, – попыталась я успокоить маму.

Может быть ей поможет вера в то, что непутёвая дочь встанет на верный путь, вернётся к истинной православной вере предков.

После обеда чемоданы были упакованы, посылочные коробки стояли в углу, дожидались буднего дня – отец договорился с соседом, тот согласился помочь отвезти в райцентр, отправить по месту моего нового проживания. Обещанные гостинцы Лёше собраны; помимо грибов, кедровых орехов, традиционной рыбы и дичи, мать поставила несколько банок варенья из лесной, северной ягоды – специально для дочки.

Пришли с «охоты» отец и Лёша. Оба живые, спокойные, довольные друг другом. Разузнавать, о чём говорили, не стала, решила, что хватит времени в поезде. Благо Лёше удалось купить на тот же самый, что и мне. В аэропорту он сядет на самолёт, который отправится прямиком в Калининград, где его дожидалась дочка, родители и, вероятно точно такой же допрос с пристрастием, который устроила мне мать.

Пообедали, ещё раз проверили вещи, всё ли взяли, ничего ли не забыли. Кирюша уложил в свой рюкзачок блокнот для рисования, толстые фломастеры, засунул новый паровоз, уже без вагонов, и, главное – плюшевого попугая.

Вышли провожать нас не только родители, собрались, кажется, все, кому было не лень выбраться на улицу. Некоторые делали вид, что оказались у нашего дома случайно, якобы по делам пришли на другой край села, многие таращились не стесняясь. Будет потом о чём языками трещать. Мама хотела отправиться с нами на вокзал, но в итоге согласилась, что долгие проводы – лишние слёзы. Расстройство ей совершенно не нужно. Тот же сосед, что должен был на днях отвезти мои посылки в пункт приёма, подогнал УАЗ Патриот, который стоял заведённый, ждал, когда все наговорятся напоследок, простятся.

Я тихо переговаривалась с мамой, иногда с отцом, не выпускала из виду сынишку, старалась изо всех сил не обращать внимания на любопытные взгляды. Было наивно надеяться, что их не будет после новости о приезде Лёши. Кто он, откуда, было неизвестно никому, но, если вести, что это какой-то родственник зарулил на пару дней, не проскочило, выходило – мой «жених». Тем более, уезжали мы вместе.

У штакетного соседского забора стояла Катерина Картузова, моя бывшая одноклассница. Катя после школы предпочла остаться в селе, жила с родителями, работала в почтовом отделении. Зимой и летом разносила корреспонденцию по дворам. После школы мы с ней едва ли перекинулись парой слов. Отчего так, ответить я не могла. Вроде и жили по соседству, через забор, а разошлись пути.

С личной жизнью у Кати не сложилось. Только иначе, не как у меня. Замуж она не вышла, говорили, никто даже не сватал её, ни среди своих, ни среди мирских, несмотря на внешнюю красоту и крепкую верой семью, из которой она происходила. Обходили стороной её парни, в упор не замечали мужчины, вдовцы – и те даже не поглядывали в ту сторону. Может и врали люди, язык у народа без костей, мелет без разбора.

Сама же Катя не уставала повторять, что по сей день девушкой осталась, чем вызывала неизменный смех окружающих. Не невинность двадцативосьмилетней односельчанки вызывало веселье. Среди общинников-старообрядцев секс только после брака далеко не редкость, блуд – грех великий. А то веселило, как гордилась девственностью Катерина. При каждом удобном случае подчёркивала, что по сей день девушка. Так и жила, будто не было у неё других достоинств, кроме одного-единственного – девственной плевы.

«Девушка наша», – с усмешкой говорили о Катерине все, от мала до велика, даже точно такие же не просватанные, до сих пор невинные девушки скалили зубы.

Порой я сочувствовала соседке, которую окружали такие же злые шепотки, как и меня. Причём, меня понятно, за что судила-рядила на все лады общественная мораль, а за что Катерину – не ясно.

– Едешь? – спросила меня Катя, когда я невольно подошла к ней ближе.

Кирюшка попытался залезть на высокий сугроб рядом с соседским забором, потом пришлось бы переодевать. Наверняка набрал бы полные ботинки и варежки снега.

– Еду, – кивнула я.

– А это кто? – показала Катерина подбородком на Алексея, который в это время беседовал с соседом Фёдором Калугиным – родственником той самой Елены, основавшей фонд «Надежда».

– Знакомый, – ответила я.

Отчитываться перед соседями я точно не собиралась. Хватило утреннего разговора с мамой и послеобеденного грозного окрика отца: «Смотри мне, девка!».

– Смотри-ка, – услышала я за спиной шёпот Катерины, обращённый к кому-то рядом с ней. – Не успела развестись, Калугин приехал сватать. Покоцанная вся, Елена рассказывала матери моей, что места в ней живого не осталось, а уже «знакомый» у неё. Что в ней мужики находят?..

– Самое главное место, видать, не сильно покоцали, – ответили ей со смешком. – Мужикам много ли надо? Муж бросил, Игнат покувыркался и отправил восвояси, знакомый тоже, погоди, пропадёт.

– Не знаю я, что мужикам надо, – протянула Катерина. – Я по сей день девушка.

– То ты, а она под каждого стелится, – со смехом ответили Кате.

– Завидуйте молча, – резко обернулась и выдала я.

Пошли все к лешему! Сколько можно языками чесать, в трусах моих копаться? Я ни у кого ничего не просила. Своим умом жила, как получалось, так и жила. Плохо ли, хорошо – моё дело.

– Заговорила-то как, – фыркнула Катерина, окатив меня презрительным взглядом.

– Ну-ка, Катерина, в дом пошла отсель! – раздался грозный окрик отца соседки под дружный хохот любопытствующих.

Я спешно направилась к автомобилю, крепко держа за руку сына. Неужели всего пару недель назад я всерьёз рассматривала вариант вернуться в Кандалы?.. Ни за что! Лучше на трёх работах сгину, но сюда не вернусь.

Домчались до райцентра быстро. Раскатанная, покрытая слоем снега дорога стелилась гладко, словно покрытая новеньким асфальтом. Я сидела сзади, читала Кирюше книжку про приключения Кротика, которую, впрочем, он не слишком слушал. Всё его внимание занимал автомобиль, на котором мы ехали, и тайга за окном, где мелькали следы диких животных, в основном лис и зайцев. Скорее я старалась отвлечься, не думать о сурово кашлянувшем отце, который за внешней строгостью скрывал волнение обо мне и внуке, и о слезах матери, когда Патриот тронулся с места, оставляя позади себя кучку односельчан и стоявшую в стороне пару пожилых людей – моих родителей. Отец в потёртой курке и мать, кутавшуюся в пуховый платок.

На вокзал приехали вовремя, чемоданы к вагону донесли Фёдор с Лёшей, мне оставалось только держать за руку Кирюшу. Попрощались вежливо, я постаралась заглушить собственную неловкость, Фёдор общался приветливо, исключительно по-соседски, Лёша, как я надеялась, не знал о том, что связывало меня с Калугиными, помимо фонда «Надежда».

В вагоне не выдержала, заплакала, перепугала Кирюшку. Вывалила на Лёшу своё недовольство отказом матери пройти реабилитацию. Неужели нельзя оставить на несколько месяцев отца? Не умрёт же он за это время, прокормится как-нибудь! На охоту неделями ходил, никто ему щи с кашами на стол не подавал. Сам справлялся и сейчас бы справился.

– Поедет твоя мама на реабилитацию, не волнуйся, – ответил Лёша. – Я с отцом твоим говорил, он пообещал, что отправит.

– Правда? – улыбнулась я.

– Правда. Я даже созвонился с приятелем, переслал ему фотографии выписок Елены Ивановны. К концу месяца вопрос решим.

– Спасибо, – засияла я.

– Пока не за что, – спокойно ответил Лёша, а ямочка на щеке привычно улыбнулась, а то и приветливо подмигнула мне.