Глава 15

Я не помнила ситуации, при которой мне было бы так же неловко, как в одном помещении с Алевтиной Осиповной. Я словно стояла на раскалённых углях, жар же поднимался до головы, опаляя мои несчастные, прыгающие, как блохи, мысли.

Первое, что сделала Алевтина Осиповна, когда мы зашли в квартиру – это командным, поставленным голосом отправила Милу, а с ней и Кирилла мыть руки. Конечно, я не возражала против мытья рук, более того, сама бы напомнила детям о правилах гигиены, но тон обращения заставил меня внутренне сжаться.

Я тут же вспомнила рассказ Лёши о своей строгой бабушке, с которой тот жил до десяти лет, благодаря чему научился не только готовить себе завтрак, обязательно заправлять постель и не пренебрегать спортом, но и придерживаться распорядка дня. Прекрасные качества, которые пригодились во взрослой жизни. Однако я сомневалась, что стоило разговаривать с детьми в таком тоне.

– Люба, подогрейте детям ужин, пожалуйста, – обратилась Алевтина Осиповна ко мне.

«Пожалуйста» звучало инородно, как если бы командир отдавал приказ новобранцам, добавляя к каждой команде пресловутое «волшебное слово».

– Хорошо, – только и ответила я, сочтя за благо не спорить и тем более не указывать на тон.

Достаточно было просто дождаться Лёши, а потом держаться подальше от властной бабули.

На ужин нашлись ёжики из фарша с рисом и овощами. Выглядело довольно аппетитно. Кто именно готовил это блюдо, сложно было сказать. Иногда функции повара исполняла няня Милы, порой готовила младшая сестра или мама Лёши, бывало, что он сам становился к плите.

Мила недовольно ковырялась в тарелке, бросая гневные взгляды поочерёдно на меня и бабушку. Время от времени она демонстративно фыркала, глядя на жующего Кирилла, и показывала ему язык.

– Сейчас же прекрати, – нахмурилась Алевтина Осиповна, глядя на внучку.

– Нет, – ответила Мила, повернулась в сторону Кирилла и снова показала язык.

– Мила. – Алевтина Осиповна одёрнула внучку, повернула её светлую головку в свою сторону, вынуждая посмотреть на себя, и строго спросила: – Ты забыла, как нужно вести себя за столом?

– Не хочу есть, – захныкала Мила, отодвигая тарелку с надломленным ёжиком, и добавила громко: – Сосиски с макаронами хочу.

Я поднялась. Точно помнила, что видела в холодильнике пачку вожделенного продукта, а сварить макароны – дело пятнадцати-двадцати минут.

– Люба, сядьте, – одёрнули уже меня.

В это время Мила подскочила со стула, топнула в раздражении ногой, потом отшвырнула стул, отчего он с грохотом влетел в стену. Кирилл, недолго думая, тоже выскочил из-за стола, заявив, что наелся, и попытался точно так же толкнуть стул.

Вместе они выбежали из кухни, через несколько секунд раздался звук телевизора, непонятный шум, а следом слёзный визг обоих бунтарей. Не успела я выскочить из кухни, как Алевтина Осиповна поднялась, ловко обогнула меня и через несколько мгновений привела плачущих драчунов.

Кирилл жаловался на Милу, что она щипается. Мила же говорила, что никого не щипала, а напротив, пострадала от рук Кирилла. Вот-вот гематома появится на лбу. Именно ге-ма-тома, слов «синяк» или «шишка» Мила не признавала.

Виноватого, как обычно, было не найти, да и был ли тот виноват… Кто начал драку, уже не разобрать. Доподлинно установить обидчика и пострадавшего невозможно. Взаимные упрёки, слёзы, визг – и всё это ровно до мига примирения, который мог настать в любой момент.

Алевтины Осиповна внимательно оглядела каждого, потом взяла обоих за руки и развела по разным комнатам. Кирилла в гостиную, где обычно мы с ним ночевали, Милу в спальню. Детская комната с игрушками, телевизором с детскими каналами, другими развлечениями осталась не у дел, дабы никому не было обидно. Детям были предложены по одной игрушке, книжке и альбомы для рисования. На этом «милости» строгой бабушки закончились.

Мне ужасно хотелось забрать обиженного Кирилла из комнаты. Получалось, что на моих глазах моего же ребёнка наказали. Не исключено, что справедливо, он вполне мог толкнуть Милу, ударить, только вряд ли она не давала повод. К тому же, Алевтина Осиповна прабабушка Миле, а для Кирюши – посторонний человек. Я не давала позволения воспитывать своего ребёнка чужим людям.

– Вы считаете, что я слишком строга? – в лоб спросила меня Алевтина Осиповна.

– Считаю, что да, – не стала я юлить, посмотрела прямо на собеседницу.

Алевтина Осиповна изогнула аккуратно накрашенную бровь, чем придала лицу вопросительно-снисходительное выражение.

– Ужин должен быть съеден. Надеюсь, с этим вы спорить не будете?

– Не буду, – согласилась я. – Но человек имеет право не хотеть что-то из еды, может не любить голубцы, рыбу или ёжики.

Вспомнилось детство, когда я была вынуждена блюсти пост наравне со старшими братьями и родителями. Конечно, в четырёх-пятилетнем возрасте никто не накладывал запреты, но в двенадцать я держала пост, как почти всё моё окружение. Кто бы знал, как в те дни я ненавидела тушёную капусту, каши, даже картофель с грибами и кедровые орехи, которыми пыталась унять голод своего растущего организма. У меня не было выбора, более того, я не смела помыслить о нём, но Мила росла в другой обстановке, значит, могла отказываться от невкусной еды.

– Если дать ей волю, она будет есть лишь сосиски с макаронами. Только и только их. Понимаете? – спокойно возразила мне Алевтина Осиповна.

– Понимаю, – я кивнула. – Но всё равно считаю, что нельзя заставлять есть то, что не нравится.

– Лекарства в случае надобности тоже нельзя заставлять принимать? Учить уроки, одеваться по погоде, чистить зубы, наконец?

– Это разные вещи.

– Это вещи одного порядка. В жизни даже самого маленького человека, должны быть не только права, но и обязанности. Должно быть понимание, что что-то делать можно и нужно, а что-то недопустимо. Еда, которую предложили, съедобна, приготовлена из свежих, качественных продуктов. У нас нет возможности исполнять капризы одного взбалмошного члена семьи. Понимаете? Если каждый будет делать только то, что ему хочется – ничего хорошего не выйдет. Если ребёнку с малолетства не объяснять простых вещей, он не поймёт их и будучи взрослым.

– Но ведь это просто ёжики, которые Мила не хотела есть! – опешила я. – Причём здесь права и обязанности? Право не есть то, что не хочется, не предполагается?

– Предполагается. Когда она сама сможет приготовить то, что она хочет. Желательно на свои средства и на всю семью, но достаточно и того, чтобы приготовила сама, а не обесценивала труд родных, которые приготовили эти… ёжики.

Я понимала всё, что говорила Алевтина Осиповна и даже была согласна в чём-то с ней, но не была готова к настолько глобальным выводам. Передо мной была всего лишь четырёхлетняя девочка, которая отказалась от ёжиков. Может быть потому, что искренне не любила варёный фарш, или у неё было плохое настроение. Не проще ли накормить малышку несчастными сосисками, а не усугублять конфликт, доводя аж до наказания. А ребёнок, тем временем, голодный!

Именно это я и высказала Алевтине Осиповне, не обращая внимания на трепещущие ноздри, широко распахнутые глаза и дёргающийся от возмущения нос.

– Ну знаете, что! – возмутилась Алевтина Осиповна, шлёпнув ладонью по столу.

– О чём спор? – вдруг услышала я за спиной и быстро оглянулась.

В дверях кухни стоял Лёша, по лицу стало понятно, что он давно и с интересом наблюдает за нашим спором.

– Привет, – кивнул он мне, подошёл, поцеловал в щёку, немного задержавшись, отчего простой поцелуй стал более интимным.

– Привет, ба, – сделал он два шага к Алевтине Осиповне, так же чмокнул её в щёку. – Бушуешь? Снова «сегодня ты играешь джаз, а завтра родину продашь»?

– Ты должен относиться внимательней к воспитанию собственного ребёнка! – вспыхнула Алевтина, опалив внука гневным взглядом. – И думать, кому именно доверяешь дочь!

– Я отношусь, – с улыбкой протянул Лёша. – И думаю. И до-веря-ю, – проговорил он мягко, при этом делая акцент на этом «доверяю» таким образом, что не оставалось сомнений – он действительно доверяет… мне.

– Довольно разговоров. Я домой, – встала Алевтина Осиповна, возмущённо тряхнула головой, подхватила лежащую на стуле сумочку и поспешила к выходу.

Лёша стоял у холодильника, истово изображая из себя провинившегося школьника. Несмотря на напряжение, витающее в воздухе – ещё несколько секунд назад атмосфера вокруг буквально искрила, – я едва не засмеялась в голос. Настолько комично выглядел высокий, статный мужчина, который пытался притвориться школьником младших классов, раскаявшемся в том, что его поймали на воровстве несанкционированной карамельки.

– Весь в отца! – в один голос отчеканили Алевтина Осиповна и Лёша.

Она, похоже, всерьёз, а Лёша – в шутку.

– Тебя проводить? Такси вызвать? – невозмутимо спросил Лёша, пока бабушка метала в него молнии, а на голову насылала гром и все семь египетских казней.

– Я, слава богу, ещё не немощная старуха! – с возмущением отозвалась бабушка, демонстративно вытащила ключи от автомобиля, тряхнула ими перед невозмутимым внуком и отправилась в прихожую.

Не успела дверь за Алевтиной Осиповной закрыться, как на пороге гостиной появилась Мила, крепко держа за руку Кирилла. Хитрая мордашка забавно улыбалась, одна косичка расплелась, на плечи была накинута наволочка – видимо это был плащ, наверняка волшебный. На Кирилле был прицеплен точно такой же «плащ» из постельного белья.

– Почему ты не вышла с бабушкой попрощаться? – якобы строго спросил Лёша.

Мила мгновенно считала эмоции папы, широко улыбнулась и сказала, пожав плечами:

– А я наказана.

– Пойдём на кухню? – обратился Лёша сразу к двум невозмутимым узникам совести.

– Пойдём, – подпрыгнули оба и понеслись вперёд, размахивая наволочками, как крыльями.

В этот раз Мила спокойно поела, правда болтала без умолка, рассказывая события дня. Иногда её перебивал Кирилл, спешил поведать что-нибудь не менее увлекательное, хотя перебить майского жука, который залетел на площадку детского сада Милы, было сложно. К моему удивлению, о «бандите» он не вспомнил, видимо, интересная игра временно перекрыла воспоминания о встрече с отцом.

Наконец-то, оставшись наедине, мы с Лёшей смогли обсудить свои злоключения. В основном, конечно, мои. Со сложным пациентом, из-за которого Лёше пришлось задержаться, всё было хорошо, его жизнь уже вне опасности. На повестке дня оставались мой спор с Алевтиной Осиповной и встреча с Ильёй.

Начали с простого – с Алевтины Осиповны. Мне было неловко из-за того, что я спорила, возможно, грубо, с родной бабушкой Лёши. Парадигма, в которой меня воспитывали, когда необходимо уважать старших, ни в коем случае не перечить, не возражать, всё ещё была сильна во мне.

– Постарайся не обращать внимания, – спокойно сказал Лёша. – Не помню, чтобы она была другой. Дисциплина, дисциплина и ещё раз дисциплина.

– Ты с ней жил до десяти лет?

– Ага, – засмеялся Лёша.

– Бедняжка, – улыбнулась я.

– Зато меня ни армией, ни медицинской академией напугать не удалось. Кто с Алевтиной жил, тот муштры не боится.

– Да уж… Но Мила девочка… вряд ли ей грозит армейская муштра.

– Я всё понимаю, правда. Честно слово, я бы с радостью полагался только на Марину Сергеевну, – назвал он имя няни Милы. – Но у меня нет столько денег, – развёл он руками. – Я простой врач, а не миллионер. Приходится подстраиваться, Миле тоже. Чаще с ней моя мать, поверь, она куда более мягкая и добрая бабушка. Иногда сестра – они с мелкой, кажется, по разуму недалеко друг от друга ушли. Летом отвезу Милу к своим – к отцу и мачехе, – в Калининград.

– А родные Алины? – я впервые назвали бывшую жену Лёши по имени и в первый раз заговорила о ней сама.

– Тестя нет в живых, тёща ведёт активный образ жизни. Много работает, преподаёт. Она хороший человек, но… внучка ей не слишком интересна. Если попросить – никогда не откажет. Живо интересуется, звонит несколько раз в неделю, но рутина, вроде забрать из садика, отвести в театральную студию, накормить ужином – точно не для неё. Это нормально, ведь это мой ребёнок, своего она вырастила, воспитала.

– Да, конечно, – кивнула я.

Я не сумела удержаться от мысли, что не слишком-то хорошо она воспитала своего ребёнка, если та бросила дочь и отправилась покорять карьерные вершины чёрт знает куда. И сама же себя отругала за осуждение.

Во-первых, это не моё дело, а во-вторых, женщина имеет право на реализацию собственных мечтаний и желаний. Хорошо, что понимание этого постепенно входит в наше общество. Своим непрошеным осуждением я словно посылала сигнал вселенной, что всё остаётся по-прежнему: удел женщины – муж, дети, семья, жертвенность.

Разве единственное, чего заслужила девочка Мила, которая росла в безусловной любви папы, бабушек, тёть, нянь, всего окружения, ходила в любимейшую театральную студию, в садик, любила сказки и не любила рисование, – стать чьей-то женой? Кинуть свои мечты к ногам рандомного мужчины во имя семьи?

Я была той, которая бросила все свои знания, умения, желания, амбиции в жертву семье и… получила переломы, побои, угрозы, умершую, а не заниженную самооценку. Необходимо было избавляться от патриархального мироустройства в собственной голове.

Утром мы отправились каждый по своим делам. Лёша на работу, по пути надо было завезти в садик Милу. Я сначала в сад, потом на работу. О том, что будет вечером, старалась не думать.

Лёша строго запретил мне приближаться к квартире без него. У него был короткий день, а значит, он мог подъехать пораньше, проводить меня и снова отвезти к себе.

Мне совершенно не нравился этот план. Если у меня и возникала мысль когда-нибудь сойтись с Лёшей, жить под одной крышей – это должно было быть наше обоюдное, осмысленное решение, а не вынужденная мера.

Я совсем не была готова к серьёзному совместному быту, знакомству с родственниками Лёши – хватило Алевтины Осиповны. Ответственности за чужого ребёнка… Попросту не хотела спасаясь от одного мужчины попасть в кабалу с новым. Кто тогда мне поможет? Дед Мороз?..

После работы я сходила за Кирюшей. Обошлось без эксцессов. Воспитательница заверила, что никто моим сынишкой не интересовался, не пытался забрать или просто заговорить. По дороге тоже ничего не произошло – Илья не появлялся.

Лёша позвонил, сказал, что приедет примерно через час. Погода стояла хорошая, почти летняя, что контрастировало с почти голыми деревьями, хотя весна вступала в свои права семимильными шагами – зелени становилось больше буквально на глазах.

Прошло чуть больше часа, когда Кирюшка закапризничал, стал проситься домой. Уговоры были тщетны, отвлечь упрямца я тоже не смогла. Настойчиво гнуть свою линию он научился у Милы, которая всегда добивалась своего. Исключением стал вожделенный попугай – здесь малышка раз за разом терпела поражение. Однако, отступать не собиралась. Что-то мне подсказывало, что рано или поздно Лёша сдастся, купит питомца.

Нервно оглядываясь, я зашла в подъезд. Меня встретила тишина, приглушённый свет, ряды металлических почтовых ящиков, ступени, ведущие к коричневым дверям лифта. В лифте мы тоже ехали одни. Лестничная площадка встретила спокойствием.

Всё, как всегда: длинный коридор с двух сторон от лифта. Несколько колясок вдоль стен, пара детских велосипедов, в самом дальнем углу видавшие виды кресло и старый книжный шкаф, который приспособили в качестве полок для пустых банок. А ещё еле-еле живущие комнатные растения – их посадила соседка, усердно поливала и удобряла, только насаждениям требовался солнечный свет, которого в бетонной коробке не было.

Прежде чем выйти из лифта я внимательно огляделась по сторонам. Тихо. Пусто. Одни банки да чахлые цветы. Перехватила ключи, подхватила Кирюшу на руки и почти побежала к своей двери. Быстро провернула ключи в замке, каждый щелчок отдавался глухим набатом в голове и животе. Распахнула дверь, поставила Кирилла на пол, выдохнула с облегчением.

В это мгновение что-то, вернее кто-то с силой толкнул меня в квартиру. Я растянулась на пороге, успев крикнуть сыну «беги!»

Конечно, маленький, перепуганный ребёнок не побежал. Куда он мог убежать, где спрятаться? Он даже не доставал до защёлки в ванной комнате или туалете, к тому же, известно, что нельзя прятаться в замкнутом пространстве – ты сам себя загоняешь в ловушку. Под кроватью? Под столом? В шкафу? Что мог сделать почти четырёхлетний ребёнок, чтобы спасти себя? Ровным счётом ни-че-го!

– Телефон доставай, – услышала я на ухо голос Ильи.

Кирюшка в это время заплакал, между всхлипами угрожая родному папаше победить его.

Илья дёрнул меня вверх, сам полез в мою сумочку в поисках телефона, приговаривая:

– Где телефон? Телефон где? Ты мне сейчас всё переведёшь, всё до копеечки… с процентами…

Телефон он всё-таки нашёл, выхватил из кармана моих джинсов. Начал трясти аппаратом перед моим лицом. Требовал перевести всё, что у него высчитали. Восстановить справедливость по его шкале. Вернуть деньги, которые полагались его сыну, а не моему.

Надо ли говорить, что впоследствии я должна была ежемесячно возвращать деньги несчастному, несправедливо обворованному бывшему мужу… В противном случае он за себя не ручался. Я же понимала одно – он прямо здесь и сейчас тоже за себя ручаться не мог.

Трясущимися руками я открыла банковское приложение, послушно набрала номер телефона бывшего, успела ввести сумму, но палец замер над кнопкой «перевести». Лишить Кирилла денег я попросту не могла.

В какой-то ошалелой, ненормальной злобе я откинула телефон в сторону, пихнула Илью в грудь – куда попала, туда попала. Кинулась к Кириллу, подхватила его, попыталась выскочить из квартиры. Убежать. Спрятаться. Скрыться.

Конечно, мне это не удалось. Илья с силой дёрнул меня за волосы, в глазах потемнело. Всё, что я сумела – удержать ревущего во всё горло сынишку, не позволить упасть из моих рук. Через мгновение нечто мягко отставило меня в сторону, приставило к стене со словами:

– Стой здесь, Люба. Стой. Здесь.

Я увидела широкую спину в дверном проёме квартиры, какую-то быструю, совсем не киношную потасовку. Услышала лишь пару глухих ударов, да приглушённые звуки борьбы, которые почти сразу смолкли.

– Дамы, вызовите полицию, – услышала я невозмутимый голос Лёши.

Обернулась. За моей спиной стояли две соседки, которые тут же с готовностью полезли в телефоны, причитая на ходу, что грабители совсем обнаглели. Средь бела дня нападают на женщину с ребёнком… Давно пора поставить консьержа в подъезде, спокойствие дороже денег.

Леша же придавил Илью к стене, заломив ему руку назад. Каким же жалким, по-настоящему мелким казался бывший муж по сравнению с Алексеем Викторовичем Демидовым…

Мелким во всех смыслах этого слова.