Глава 18

Я выходила замуж. Это был совершенно осознанный, продуманный и желанный шаг. Я верила, знала – всё получится. У нас всё будет хорошо.

Мы шли к этому решению больше года. Если считать с момента знакомства, то почти два. Какое-то время после майских праздников, проведённых на даче Лёшиных родителей, мы жили отдельно. Я цеплялась за свою самостоятельность, возможность жить только для себя и сына, в итоге нам приходилось разрываться, пытаясь успеть и здесь, и там.

Летом я отвезла Кирилла к родителям, Лёша отвёз Милу к своим в Калининградскую область. Мы, наконец-то, остались наедине. Несмотря на то, что я безумно скучала по сыну, то лето стало по-настоящему волшебным для нас. Мы много гуляли, выбирались за город, ходили в камерные и пафосные рестораны, в кинотеатры, на выставки, иногда попросту не выходили из квартиры, проводя всё время в кровати.

Пожалуй, столько секса в моей жизни не было никогда. Мы не просто трахались, мы любили друг друга – ошеломительная, сногсшибательная разница между этими понятиями впервые предстала передо мной во всей красе. Раньше я попросту не понимала её, не видела. Секс – был сексом. Любовь? Любви в моей жизни не было вовсе.

Тем летом мы вырвались на несколько дней в Калининградскую область, где в городке Светлогорск жил отец Лёши со своей женой, а когда-то рос сам Лёша. Что сказать? Я влюбилась в этот небольшой, словно сошедший со страниц доброй средневековой сказки городок на берегу Балтийского моря.

Там же я поняла, откуда у Лёши увлечение глиняными домиками-подсвечниками. Мало того, что они продавались в каждой сувенирной лавочке, соблазняя туристов, сам город напоминал сувенир среди высоких, важно покачивающихся сосен. Казалось, из домиков в традиционном немецком стиле вот-вот выскочат сказочные герои – те самые гномики, которые, по мнению Милы, жили в коллекционных подсвечниках. Городок на полках московской квартиры был частью малой родины Лёши, именно потому он так дорожил им.

В те выходные произошло два знаковых для меня события. Первое: я перестала болезненно стесняться собственных шрамов. Приняла их частью себя, как светло-русые волосы, объёмную грудь, живот, который, несмотря на занятия спортом и ограничения в еде, становился плоским только после нескольких дней тотального голода.

Я не идеальна, моя внешность не безупречна. Я не стану такой, как в семнадцать, двадцать, двадцать пять лет. Не буду тонкой моделью, не превращусь в звонкую нимфетку, а если такое вдруг случится – это буду уже не я. А значит, всё хорошее, что случилось со мной, тоже исчезнет.

Помог мне в этом Виктор – отец Лёши. Они были удивительно похожи, настолько, что я растерялась в первое мгновение, когда познакомилась с ним и его женой Тамарой. Мы приземлились в аэропорту Калининграда, вышли в терминал, где нас встретили родители Лёши вместе со скачущей, как неугомонная бабочка, Милой.

– Привет, – сказал Лёша, держа одной рукой Милу, а второй обнимая меня. – Это Люба, я вам про неё рассказывал, а это – мой отец Виктор Павлович и мама Тамара Львовна.

Я уже знала, что Лёша называл мачеху «мама Тамара», так повелось лет с десяти-двенадцати, точнее он не помнил. С тех пор у него была мама – уже знакомая мне Марина Валентиновна, – и мама Тамара.

– Господи, ты ещё паспортные данные продиктуй для пущего формализма, – вскинула руки Тамара Львовна. – Тамара, – сделала она шаг вперёд, на секунду замялась, а потом порывисто обняла меня.

– Виктор, можно просто Витя, – просто сказал отец Лёши.

– Мы налегке, на электричке добрались бы. Зачем мотались? – крепко обняв отца, заметил Лёша.

– Это ты у женщин своих спрашивай, – засмеялся Виктор, кивнув на Тамару и пищащую от восторга Милу.

Погода стояла жаркая, перечёркивая все мои представления о Балтийском побережье. Никакого шквального, холодного ветра, суровых волн, высокой влажности. Сразу по приезду, не успели мы занести сумки в комнату, которую нам выделили, Мила запричитала, что хочет на пляж. Сейчас-сейчас.

Лёша посмотрел на меня вопросительно, я согласилась. Дорога заняла немного времени, в Калининграде мы заехали в ресторан, где сытно пообедали, так что ни усталости, ни голода я не чувствовала, лишь нетерпение разглядеть поближе место, куда мы приехали.

Пока автомобиль рулил по камерным улочкам, среди небольших вилл и частных домов в старинном стиле, я не отлипала от окна, не верила своим глазам. Неужели то, что я вижу, существует на самом деле? Не сон, не иллюзия, а реальный городок?..

Я быстро переоделась в закрытый купальник, надела лёгкое платье и босоножки на плоской подошве, захватила шляпу, солнечные очки и яркое парео, чтобы скрыть шрамы на спине.

Сколько бы Лёша ни говорил мне, что рубцы затянулись, многих не видно, а на те, что заметны, не стоит обращать внимания, я не так не считала. Они уродовали меня, мою некогда гладкую, красивую кожу. Даже наедине с ним я старалась прятать следы осеннего происшествия. Очень глупо, ведь к каждому шраму Лёша лично приложил руку, как и к самому факту того, что я осталась жива. Но я продолжала прятать свои шрамы, как нечто постыдное.

Из ванной комнаты выходила всегда в халате, покупала неглиже, прикрывающее спину и живот, старалась лишний раз не показываться обнажённой на глаза. Я чувствовала молчаливое раздражение Лёши от моего поведения, однако ничего с этим не делала, главное – не собиралась.

На пляж решили пойти всей семьёй, заодно показать мне достопримечательности, которые встретятся по пути. Поговорить, познакомиться поближе. Я восхищённо смотрела по сторонам, удивлялась увиденному.

Мне, родившейся в селе среди тайги, росшей в закрытой религиозной общине, после уехавшей в большой сибирский город, архитектура Светлогорска казалось настоящей диковинкой.

На пляже все быстро разоблачились. Мила каждую секунду дёргала папу, требуя сейчас же пойти в море, ей не терпелось показать, как она научилась плавать. Правда в нарукавниках и надувном круге, но никаких сомнений в том, что она плыла сама, возникать не должно.

Тамара тоже поспешила в море, заявив, что не каждый день выпадает столь хорошая погода и нужно пользоваться удачей. Виктор уселся на шезлонг, нацепив на голову кепку.

– Хорошо здесь, – довольно проговорил он. – Когда-то я каждый год ездил на юг. Свозить ребёнка на море было обязательной программой, считалось, что иначе он будет болеть целый год. А увидел побережье Балтийского моря и плюнул на все юга вместе взятые, а ребёнок, – он махнул в сторону Лёши с Милой, – и не думал болеть.

– Меня не возили на море, я тоже не болела, – поддержала я беседу.

– Когда мы познакомились с Тамарой, у неё был рак, а ей страшно хотелось на море. Какой юг при онкологии?.. Мы поехали сюда, в санаторий. Вот здесь-то я и сделал ей предложение, она ответила, что если выживет – обязательно выйдет за меня, и мы переем сюда. Как видите, переехали.

– Рак? – растерялась я.

Как любого человека меня пугало одно слово «рак», онкология в моём сознании была равна приговору. Мучительной смерти.

– Никаких сомнений, я лично ассистировал Бачинскому на её операции. Слышали, наверное, про Бачинского?

– Нет, – призналась я.

– Ну и слава богу, – кивнул Виктор. – Так вот, Бачинский тогда сказал, что у девочки шансов нет. Он на операцию согласился, потому что родителей её знал, не хотел надежды лишать. Но она выжила, говорит, благодаря мне. А я думаю – Балтийскому морю.

Я растерялась, не знала, что ответить.

– Загрузил я тебя своими воспоминаниями, – улыбнулся Виктор. – Ностальгия что-то накатывает, сердце надо проверить, – усмехнувшись, продолжил он. – Сходи лучше, искупайся.

Посмотрела на море. Лёша отошёл далеко от берега, держал за руки довольную Милу, которая отчаянно била ногами по воде, изображая неизвестный стиль плавания. Подтянула парео на плечи и осталась сидеть на месте.

Скинуть кусок яркой ткани прямо посредине людного пляжа, оголить спину, я никак не могла. Тысячи взглядов, ещё не обращённые ко мне, уже прожигали во мне дыру размером с вселенную. На физическом уровне я чувствовала ужас, страх, отвращение, которое вызовет моё уродство. Пусть мнимое, я хорошо понимала это, но сделать с собой ничего не могла.

– Можно посмотреть вашу спину, Люба? – вдруг услышала я. – Чисто профессиональный интерес. Краем глаза я видел следы работы сына, но хотел бы рассмотреть поближе.

– Прямо здесь? – опешила я.

– Почему нет? – ответил Виктор. – Живот – это, пожалуй, слишком интимно, хотя для врача не существует понятия «слишком», но спину можно и здесь посмотреть.

– Хорошо, – неуверенно кивнула я и повернулась спиной к говорящему.

Сначала я почувствовала взгляд, он ощущался настолько явно, что становилось не по себе. Потом несколько лёгких, при этом уверенных прикосновений, вернее сказать пальпаций.

– Здесь след от слепой раны, – услышала я за спиной.

– Да, – кивнула я. – Там осколок остался, при первой операции решили не трогать, опасно, а он через несколько дней сдвинулся…

– Алексей говорил. Задала ты жару врачам, Любовь Петровна Барханова. Три консилиума за сутки – не шуточки. Лёша тогда пару суток не спал точно, а может и больше. Урывками, по полчаса-часу, и то на диване в ординаторской.

– Он не рассказывал…

– А зачем рассказывать, если результат налицо – твоя жизнь. Знаешь что, ты только Лёшке не говори, зазнается, у него действительно волшебные руки. Лучше бы никто не сшил.

– Лучше бы этих шрамов не было вообще, – буркнула я про себя, но Виктор меня услышал и отреагировал:

– Почему это? Мы, хирурги, смотрим на шрамы, как на историю жизни человека. Понимаешь? Это не просто шрамы, которые тебя якобы уродуют, – я попыталась возразить, уж слишком в лоб было сказано, но не успела. – Я не первый год на свете живу, что-то знаю и вижу. Твои шрамы – это история о том, как ты спасла своего сына. Понимаешь? Возможно, это была случайность, возможно, чудо или твой бессознательный выбор, но шрамы – свидетельство тому. Я долгое время работал в онкологии, видел, как уходили совсем молодые люди, иногда дети. Поверь, есть тысячи родителей, которые, не раздумывая, получили бы такие шрамы или вовсе умерли ради своих детей, но жизнь не дала им такого шанса. Тебе же дала – это огромная удача. А ещё свидетельство, что тебя оперировал лучший хирург, – легко добавил Виктор, подмигнув с широкой улыбкой.

В это время подошли Лёша с Милой, последняя цокотала зубами, рьяно доказывая, что вовсе не замёрзла, готова проплавать ещё час, а лучше миллион лет.

– О чём болтаете? – поинтересовался он.

– Рассказываю о янтаре, предлагаю на обратном пути пройтись по магазинам.

– О, да. Быть в Калининграде и не разжиться солнечным камнем – преступление, – засмеялся Лёша.

– Я тоже хочу солнечный камень! – заявила Мила.

– Конечно, – улыбнулся Лёша.

Через десять минут я пошла в море с Лёшей. Скинула парео и пошла. И знаете, никто не смотрел на меня, а если и разглядывал, то я этого не замечала. Я шла босиком по тёплому песку за руку с самым потрясающим мужчиной в мире. В нос ударял непередаваемый запах моря, совершенно новый для меня, незнакомый и удивительный. Тело окутывал тёплый бриз, плечи припекало солнце. Я была жива, здорова, впереди меня ждала целая жизнь, а самое главное – мой сын был жив и невредим! А шрамы? Шрамы всего лишь история моей жизни, такой, какая выпала. Такой, какую я собиралась построить сама. Своими силами, знаниями, умениями, любовью.

Второе событие случилось вечером, после семейного, уютного вечера. Мы вдвоём отправились на прогулку по пряничному городку – почему-то именно такой эпитет крутился в голове. Снова прогуливались по набережной, смотрели на отблеск фонарей в тёмном, немного пугающем море, на яркие, невысокие домики. Любовались луной, которая выплыла из-за единственной тучи и освещала наш путь.

Именно тогда Лёша сделал мне романтичное, как в кино, предложение. Он встал на одно колено при свете луны и протянул кольцо с солнечным камнем. Позже он признался, что у него было припасено другое, более классическое, но видя мою реакцию на окружающую меня красоту, насколько я была очарована городом и всем, что видела в нём, он решил, что янтарь будет выглядеть символичней. Я честно сказала, что пока не готова ответить согласием, но и отказываться у меня желания не было. Просто хотела ухватиться за счастливый миг и держать его крепко-крепко, не отпускать никогда в жизни.

– Вернёмся к этому вопросу через год, – с мягкой улыбкой ответил Лёша.

– Если ты всё так же будешь хотеть жениться на мне, – засмеялась я, на удивление самой себе легко и беззаботно.

Малознакомое чувство щекотало солнечное сплетение, куталось в мурашках, которые разбегались по всему телу на тонких, тёплых лапках, а после устраивались довольной, мурчащей кошкой внизу живота.

– Захочу, – уверенно ответил он.

– Поживём год вместе, посмотрим, – улыбнулась я.

– Почему ты думаешь, что я не смотрел раньше? – задал он вопрос. – Меня потянуло к тебе сразу, со страшной силой, но это не значит, что я не смотрел, какой ты человек, не приглядывался, какая мама, как относишься к детям, людям, животным. Какая хозяйка, в конце концов.

– Ты купился на блины, – глупо засияла я.

– Вообще-то, сначала на задницу, – прыснул Лёша.

И мы продолжили прогулку, крепко сцепив руки замком. Время от времени я поглядывала на кольцо и не верила своим глазам. Синий янтарь настолько меня поразил, что на следующий день Лёша купил мне серьги в комплект.

К осени мы окончательно съехались. Я забрала все свои вещи и вернула хозяйке ключи от квартиры. Стало неудобно добираться на работу, но это незначительное неудобство с лихвой покрывала моя новая жизнь с радостями, приятными волнениями, проблемами, бесконечной спешкой, детской ревностью, моей время от времени вспыхивающей неуверенностью и сладкими воскресными утрами, когда никуда не нужно спешить. Дети отсыпались после активной недели, а у нас с Лёшей выпадала возможность неспешно любить друг друга.

Благостным прошедший год назвать нельзя. Трудности поджидали буквально на каждом шагу. Удалось перевести Кирилла в садик Милы, поначалу в её, разновозрастную группу, в которой сынишке категорически не понравилось.

Он капризничал, устраивал истерики, сидел, насупившись, целый день. Мила не собиралась помогать адаптироваться Кириллу. Группу она считала своей территорией, с трудом смирившись с тем, что в их с папой доме поселилась чужая тётя с ребёнком, потому не собиралась сдавать позиции в садике. В итоге Кирилла перевели в группу по возрасту, и всё постепенно стало налаживаться. Мила сменила гнев на милость, и когда мы приходили их забирать, она довольно щебетала с Кириллом и щедро делилась игрушками.

Мила по-прежнему не уставала подчёркивать, что я собираюсь вероломно жениться на её папе, вот только ничегошеньки у меня не выйдет – у них уже есть мама. В сознании пятилетней девочки «жениться» значило зайти в церковь в белом красивом-прекрасивом платье, где у алтаря невесту ждал жених с шаферами и подружки невесты.

То, что мы жили под одной крышей и ночевали с её папой в одной кровати, не значило ровным счётом ничего. Впрочем, в рассуждениях малышки имелось зерно истины – с точки зрения закона.

Помимо совместных праздников, походов выходного дня в зоопарк, парт аттракционов или игровой центр, ежедневной борьбы со вспыхивающей, как лесные пожары, детской конкуренцией, ревностью, ссорами и драками, мы пережили ветрянку. В садике объявили карантин, не успели мы обдумать план действий, как наша неугомонная парочка покрылась характерной сыпью и выдала температуру.

Кирилл переносил ветрянку легко. Температура не поднималась выше тридцати восьми с половиной. Небольшая вялость, слабость, зуд – вот и всё. Миле досталось намного сильнее. Несколько ночей я не смыкала глаз, при этом мне приходилось ходить из угла комнаты в угол, покачивая Милу, а ведь она была крепенькой пятилетней девочкой, совсем не былиночкой.

Лёша пытался забрать дочку, но малышка цеплялась за меня мёртвой хваткой, начинала отчаянно плакать: «мама, мама, мамочка». Я тут же забирала Милу обратно. Неважно, как сильно я хотела спать, насколько уставала, как у меня болели руки и спина – слышать, что ребёнок плачет, зовёт маму, было невыносимо. Если мои руки хоть как-то скрашивали состояние малышки, я готова была потерпеть.

Несколько дней ветрянки прошли для меня как в аду. На помощь нам пришла Алевтина Осиповна, заявившись без приглашения. Она тут же начала наводить свои порядки, устанавливать режим сна, питания, строго следить за приёмом медикаментов. В последнем она умудрялась поставить на место даже собственного внука, который, на минуточку, был доктором медицины!

На раздражение, тем более борьбу с Алевтиной у меня не оставалось сил, я позволила ей командовать нашим парадом и вскоре обнаружила, что её система работает. Неуклонный режим дня и собранность помогали в экстренной ситуации.

Позже я внедрила некоторые постулаты Алевтины Осиповны в нашу повседневную жизнь и обнаружила, что жизнь по режиму с двумя погодками с совершенно разными интересами и возможностями облегчила всем существование. Мы не опаздывали в садик, на дополнительные занятия и спортивные секции. К слову, от ненавистного рисования для Милы я отказалась, включив на полную катушку авторитаризм собственного отца, который спал где-то в закромах моего характера. Кто бы мог подумать, что из всей доброжелательно настроенной родни Лёши нам поможет именно Алевтина Осиповна, которая после моего решительного заявления, что Мила студию ИЗО больше посещать не станет, посмотрела на меня другими глазами.

Что ещё случилось за прошедший год? Много всего или почти ничего. Мы просто жили одной семьёй, делили трудности и радости поровну.

К весне вопрос о бракосочетании встал второй раз. До этого он был решённым, мы точно знали, что когда-нибудь обязательно поженимся, к весне же стали говорить о том, когда именно. Тогда-то, кинув взгляд на коллекцию Лёши и кольцо с синим янтарём, которое постоянно носила, я подумала о Светлогорске.

– Может быть, поженимся в Светлогорске? – предложила я.

– Отличная идея, – подхватил Лёша. – Просто замечательная! Мама Тамара будет в восторге. Все будут в восторге!

– А ты? – прищурилась я.

– Напрашиваешься на выражение моего восторга в физической, доступной для понимания форме? – засиял в ответ Лёша. – Иди-ка сюда, – он потянул меня за ногу, от чего я проехалась на простыне прямиком в его объятья.

Что сказать? Выражать восторг Лёша умел.

Все в восторге не были. Я имею в виду моих родителей. То, что я жила с мужчиной без брака и родительского благословения, заметно огорчало маму и злило отца, однако, они держали свои мысли и выводы при себе. Напрямую критиковать мой выбор не решались, всё-таки Алексей Викторович Демидов был тем, кто спас жизнь их дочери.

Я считала, что новость о свадьбе заставит их сменить гнев на милость, но ошиблась. Отец ощетинился, заявил, чтобы и не думала возвращаться домой, когда снова разведусь. В том, что я разведусь, у него сомнений не возникало, потому что предками предписано в одном согласии спутника жизни искать, благословения родительского просить, а не блудить, как кошка бестолковая. Припомнил неудавшееся сватовство с единоверцем, от которого я отказалась, опозорив семью на весь белый свет.

Единоверец в итоге счастливо женился, я нашла своё счастье, но отец всё припоминал тот эпизод, словно отказать мужчине было преступлением века!

Лёша, выслушав моё сбивчивое возмущение пополам со слезами, покачал головой и усадил меня на колени. Как же обидно мне было, как обидно! Неужели религия значит больше, чем сам человек? Лёша не только спас меня, заставив вынырнуть из темноты навстречу свету, он сделал столько для нас всех, что я посчитать не могла. Но всё упёрлось в то, что он не был единоверцем. Разве могла я стать по-настоящему счастливой с этим чёртовым полковником ФСБ, если единственное, что чувствовала рядом с ним – томление, вызванное долгим воздержанием, и понимание, что необходимо подстраиваться под новую реальность. А я не могла, не желала ни под кого подстраиваться! Тогда я готова была сдохнуть, но не прогибаться больше никогда под мужчину, будь он мужем, чёртом, единоверцем или ангелом!

Лёша поехал со мной в родные Кандалы в середине мая, взяв с собой Милу. Не просто так, а с твёрдым намерением просить моей руки у отца. Я не верила, что отец даст благословение. Мне было безразлично, за или против родители, но где-то в глубине души скребли кошки, заставляя раз за разом переживать. Я верила, знала, что этот брак станет счастливым, что встретила своего мужчину, мне было важно, чтобы родители были на моей стороне, порадовались за меня. Неужели это настолько много, что родители отказывали мне?

Кандалы встретили проснувшейся зеленью, оглушительным ароматом тайги, где к запаху листвы, первоцветов, реки, присоединяется запах хвои, кедра, зимней прелости. И шепотком любопытных односельчан, которые приходили посмотреть на меня с Лёшей, словно на какую-то невидаль. Не нужно иметь богатое воображение, чтобы знать, что говорили, о чём шушукались кумушки по проулкам. О счастливой Любке Бархановой, которая не иначе как волшебное слово в койке знает, раз мужиков меняет чаще, чем гадюки кожу скидывают.

Отец встретил нас настороженно, однако, в дом пустил, про скверну не заикнулся. Мама была откровенно рада, щебетала над Милой, словно та родная внучка. Время от времени тайком пускала слезу «по сиротке». Доводы о том, что Мила – довольный жизнью, здоровый, ничем не ущемлённый ребёнок, не помогали. В глазах моей мамы Милу вероломно бросила мать, значит, та стала сиротой.

«Без отца полсироты, а без матери – вся сирота», – твердила она.

Тем временем довольная сирота ходила по огороду, снимая для мамы невиданные вещи: старый деревянный сруб в конце огорода – точь-в-точь изба Бабы Яги или лешего. Кур во главе с петухом, которые вытаптывали едва проросшую зелень на заднем дворе. Настоящую корову, телёнка, гусей и даже индюка. Ух и страшного! А ещё россыпь кедровых шишек!

Постелили нам, естественно, порознь. Спорить с родителями я не стала, без толку. Всё равно Лёша приходил ко мне ночами, а утром невозмутимо возвращался на свой диван в зале.

В один из вечеров мы все вместе ужинали. Отец становился лояльней с каждым днём, поглядывал с улыбкой на Милу, иначе чем «внучка» не называл. Это вызывало протест малышки, но отец только хмыкал, приговаривая:

– Дедушка Петя старенький уже, ты уж прости его, внучка.

– Ладно, – милостиво соглашалась Мила, вспомнив, что дед Толя ей тоже не родной дедушка. – У меня больше всех дедушек и бабушек в садике, – гордо добавляла она.

– Эвона, как тебе повезло, – улыбался отец.

Мама старалась положить лучшие кусочки «сиротке», благо Кирилл совершенно не обращал на это внимание. Лучшие кусочки, по его мнению – это точно не куриное мясо или сладкая тыква в каше. Вот сладости – другое дело. Тут Кирилл был бы начеку, как и Мила. Угощения разделяли всегда поровну, справедливо, если оставалась лишняя конфета – несли нам с Лёшей, «чтобы обидно никому не было».

Лёша рассказывал отцу что-то из своей врачебной практики, очень тот любил такие истории. Слушал, как ребёнок сказки на ночь.

– … не иначе бог помог, – услышала я последнюю фразу Лёши, до этого помогала Кириллу почистить яйцо, отвлеклась.

– Разве ты в Бога веришь? Какой Бог в вашей, никонианской церкви может быть? Бесовщина одна!

Мысленно я схватилась за голову, началось… В старообрядчестве строгие устои, сложные отношения с современным православием, которое не принимают, считая лишь свою веру исконно русской, истинно православной. Спорить об этом с отцом бесполезно, только гнев вызовешь. Он стойко терпел моё отступление от веры, образ жизни, любовь к дочери побеждало в нём набожность, но от веры отступиться не мог.

– Зря вы так, Пётр. Любой врач чувствует присутствие бога. Это вам не только хирург скажет. Иногда всё, что возможно и невозможно, делаем, пациент идёт на поправку, но всё равно уходит. А бывает, словно кто-то руководит тобой, направляет, присутствует в операционной, и выживает тот, кто, по всем показателям, не должен… – он коротко глянул на меня. – Что это, если не провидение?

– Правильно говоришь, Лёшенька, божий промысел всегда ко времени, – вставила мама.

Отец ничего не ответил, тему быстро перевели, я с облегчением выдохнула. Вот поэтому я не любила приезжать домой, слишком далеко отошла от образа жизни и мыслей родителей. Не понимала, не принимала и не хотела. Попросту не могла! С юности считала, что я сама хозяйка своей жизни, стоять кому-то сверху я не могла позволить, пусть это и религия.

Погостив неделю, мы уезжали. Такси вызвали на раннее утро, чтобы точно успеть на проходящий поезд. Отец достал икону, поставил нас с Лёшей рядом и благословил. Лёша сдержанно кивнул, не зная, как реагировать на это. Я… если честно, я скорее стерпела этот ритуал, несмотря на то, что на душе стало светло и радостно. Родители искренне приняли мой выбор – разве не об этом я мечтала всю самостоятельную жизнь?

Свадьбу назначили на август – самый тёплый месяц на Балтийском побережье. Должны были приехать родственники Лёши, в основном те, кого я уже хорошо знала, но была и парочка незнакомых мне людей. С моей стороны, увы, никого не было, кроме сынишки. Для родителей поездка в Калининград – серьёзное испытание. Но это ничуть не уменьшало приятного волнения и сладкого мандража перед регистрацией.

Накануне, приехавшая из Штатов на несколько недель Алина, привезла в Светлогорск Милу – они провели вместе две недели и были несказанно довольны друг другом. Настолько, что предстоящая свадьба папы перестала вызывать в Миле протест. Напротив, малышка приехала воодушевлённая, с порога потребовала показать ей свадебное платье, поклявшись, что ни за что не расскажет папе, какое оно – примета-то плохая, оказывается.

Мы с Алиной общались мало, крайне редко. Лишь когда Мила болела ветрянкой, она обеспокоенно звонила прямо мне, минуя сарафанное радио. Не могу сказать, что мне это понравилось, но я хорошо понимала чувства матери, у которой болеет ребёнок, и она не может быть рядом. Алина действительно любила Милу, но… свою работу и мечту она тоже любила. Иногда людям приходится делать сложный выбор, Алина свой сделала.

Бывшая жена пробыла у нас всего час, потом заторопилась на электричку. Лёша с Милой пошли её провожать, я осталась, несмотря на ревность. В этот раз не только к Лёше, но и к девочке, которую воспитывала уже больше года.

– Злишься? – спросил Лёша, когда вернулся, и мы остались наедине.

– Ревную, – честно ответила я.

За год честное проговаривание своих мыслей и эмоций вошло у нас в привычку. Когда Лёша сказал в Кандалах, что намерен решать проблемы «не сходя с места, здесь и сейчас», не лукавил. Он действительно готов был остановиться, отбросить все дела и тут же начать высказывать то, что его волнует, гложет, обижает, со временем я стала поступать так же. В итоге спорных, неоднозначных ситуаций стало меньше, а недосказанности исчезли вовсе. Не нравится? Говори!

– Зря, – спокойно ответил Лёша.

– Мне показалось – Алина расстроена твоей свадьбой. Она до сих пор любит тебя? Тамара проговорилась, что инициатором развода был ты.

– Возможно, но это ничего не меняет. Во-первых, я люблю тебя и только тебя, а во-вторых, все возможные шансы с ней на «долго и счастливо» мы попросту профукали. Даже если бы мы не развелись тогда, ничего бы это не изменило, стало бы только хуже. В итоге кто-нибудь из нас опустился бы до измены. Сама понимаешь, вряд ли бы мы общались на дружеской ноте, пройдя через подобную грязь, а у нас ребёнок. Я даже знаю, кто бы изменил… – Лёша громко выдохнул.

– Кто? – не поняла я.

– Однажды я встретил упрямую, невероятно красивую, притягательную пациентку…

– Особенно хорош был её гемоглобин, – засмеялась я.

– Он дал мне возможность появляться в её палате почти каждый день, под уважительным предлогом – угостить гематогеном, – подмигнул он. – Слу-у-ушай, ты не находишь традицию, что жених должен проводить ночь перед свадьбой отдельно от невесты варварской?

– Нахожу, – засияла я. – Тем более, на месте росписи нам нужно быть ещё ночью.

У нас была назначена выездная церемония. На берегу моря. По задумке обменяться кольцами мы должны были на рассвете. Совершенно безумная идея, приведшая в недоумение работников местного ЗАГСа. Небольшой конверт с вознаграждением заставил сменить замешательство на согласие.

Мне не нужен был сложный макияж и причёска. С платьем и распущенными по плечам волосами, подцепленными парой заколок, я была в состоянии справиться сама. Родственники поддержали нашу затею, особенно Тамара, которая поняла символизм, мною загаданный.

Лёша – рассвет, который вернул меня к свету.