Глава 9

Стоп-сигналы кроссовера прощально моргнули перед тем, как выехать на проезжую часть с парковочной зоны, и я наконец выдохнула. Боль никуда не ушла, наоборот, начала распространяться по всему телу чернильными потёками.

Однако, уже через минуту после того, как машина скрылась из вида, а я поняла, что именно случайно подглядела, я развернулась и направилась в сторону автобусной остановки. Жалеть себя не собиралась, отлично знала, насколько разрушительно это чувство. Как сильно оно деморализует, выбивает почву из-под ног. У меня же наконец-то появились планы на жизнь, которые я не собиралась спускать в унитаз из-за собственной боли.

Сидя в автобусе, озябшими руками я открыла сайт продажи авиабилетов. Цены на перелёты в предпраздничные дни были завышенными, но вполне посильными. Другого времени забрать сына не предвиделось, поэтому я нажала на ближайший рейс, на который успевала. Оставалось только добраться домой, кинуть в сумку минимум вещей, заранее приготовленные подарки Кирюше и гостинцы родителям.

В аэропорту, когда объявили посадку на мой рейс, пришло сообщение от Лёши с дежурным пожеланием спокойной ночи и припиской-вопросом, как прошёл мой день. Ужасно хотелось написать, что всё прекрасно, имела удовольствие воочию увидеть, что Демидов Алексей Викторович – лжец.

Конечно же не написала. Не посчитала нужным устраивать разборки. Случилось то, что должно было случиться – наши дороги разошлись. Это оказалось больно, но совершенно точно не смертельно. Говорят, всё, что не убивает, делает нас сильнее. Что ж, я стала сильнее на одно разочарование. Крошечное, если отбросить шелуху в виде женских переживаний.

Мы взрослые люди, единственное, что произошло между нами – это секс. Просто секс, ничего личного. Никаких привязанностей, обещаний, планов на жизнь. Секс. Не так и плохо для болезненного уродца.

И всё-таки мне было больно, обидно, к глазам подступали горькие слёзы, которые я сдерживала изо всех сил. Плакать я не собиралась.

«Всё хорошо. Экзамены сдала. Улетаю домой за сыном», – написала я нейтральный ответ. Показывать обиду, на которую не имела права, я не стала. Зачем?

«Когда? Я провожу», – пришел ответ.

«Прямо сейчас», – набрала я быстро, толкнув вперёд сумку ручной клади.

Подошла моя очередь на посадку. Протянула посадочный талон милой стюардессе, молоденькой, красивой, наверное, такой, какой я была когда-то… Жалко, что и это создание неминуемо подстерегают женские разочарования.

Тут же зазвонил телефон, и даже не глядя на экран, я могла уверенно сказать, кто звонит. Прошла в телескопический трап и только тогда, уже после второго звонка, ответила.

– Ты не говорила, что улетаешь сегодня, – с заметным упрёком проговорил Лёша.

– Так получилось, – постаралась я ответить ровным голосом.

Накатившая обида мешала говорить беззаботно. Обида на успевшего каким-то чудом стать родным человека теснила грудь. Подкатившие к горлу слёзы заставили глухо кашлянуть, сдавило горло. Я посмотрела перед собой, подхватила сумку и двинулась по «рукаву» в самолёт. За окнами стелилась позёмка, на фоне ночи кружился крупный, редкий снег в свете ярких софитов аэропорта.

– Люба, что случилось? – обеспокоенно сказал Лёша.

– Ничего. Я лечу домой за сыном, – повторила я, изо всех сил борясь с собственным дрожащим голосом.

– Я думал, ты скажешь заранее, и я провожу тебя.

– А я думала, что ты заранее расскажешь о своей дочери, – отрезала я и нажала сброс.

На повторные звонки я не ответила, хоть и была такая возможность. Пассажиры гудели, переговаривались между собой, кто-то радостно предвкушал полёт, встречу с родственниками, кто-то тревожно озирался по сторонам. Некоторые делали селфи, отправляли близким, друзьям. Я же просто отключила телефон.

У меня не было родных, которые бы интересовались, где я нахожусь, куда и насколько лечу. Кроме родителей и сына, но им звонить было поздно, даже когда я только купила билет. Сейчас же у них время летело к рассвету – самый сон.

Не было друзей. Все мои друзья остались в прошлом. В настоящем я не стремилась обзаводиться новыми. Возможно ли это к тридцати годам? Я сомневалась и проверять собственную теорию совершенно не хотела.

И не было близких… Больше не было. Единственный за последние годы человек, которого я причислила вопреки голосу разума к близким, меня обманул…

Несмотря на усталость, как физическую, так и моральную, я не смогла уснуть. Таращилась воспалёнными глазами в полутьму, освещаемую тусклыми лампами. В основном люди спали, с трудом пристроившись на узких, тесных креслах. Рядом со мной дремал высокий мужчина, держа за руку маленькую девочку, лет четырёх-пяти. Та облокотилась на плечо папы – это был именно папа, я невольно стала свидетельницей их разговора, – и обнимала рукой розового монстра, точно такого же, как несла дочь Лёши. Мирная, идиллическая картина, заставляющая меня снова и снова вспоминать и думать.

На что я обиделась на самом деле? Что обидело меня настолько, что я бросила трубку, подобно истеричной школьнице, которую мальчик не поздравил с первым днём весны.

Алексею за тридцать лет. Он был женат, наличие у него ребёнка логично. Нормально. Когда-то, в прошлой жизни, я не представляла семью без детей, видимо, его жена или сам Лёша думали так же. Ведь это объяснимое желание – родить ребёнка. Почему я не задумалась над этим, когда он рассказал, что был женат?

В самом ребёнке, милой девчушке, которую я видела, не было и не могло быть ничего ужасного, отталкивающего. Просто ребёнок, точно такой же, как спящая рядом девочка или Кирюша, или сотни других ребятишек.

Дело в том, что женщина, которая вела дочку Лёшу, поцеловала его в любезно подставленную щёку? Это могла быть родственница, двоюродная сестра, подруга детства. Кто угодно. Однако, та самая женская интуиция, которую невозможно погасить, подсказывала мне, что женщина в пуховике – бывшая жена… Бывшая ли?

Случается, что люди после развода остаются в хороших отношениях, порой дружеских, но поцелуй при встрече – другой уровень близости, далёкий от понятия «бывшая» или «бывший». Я представить не могла, чтобы увидев Илью, захотела его поцеловать. Моё желание при единственной встрече после развода было убежать, и только невозможность самостоятельно встать с больничной койки и демонстративно маячивший в дверях знакомый не позволили мне скатиться в банальную истерику.

Ревность. Выходит, во мне говорила ревность. Чувство, на которое я не имела никакого права.

Мы свободные люди, между нами был только секс, напомнила я себе, чтобы придушить гадюку, которая продолжала меня душить, подпуская понемногу яд в кровь. Позволить себе страдать из-за мужчины я не могла. Не собиралась это делать. У меня были планы на новую жизнь, ворох нерешённых проблем и желание начать всё с начала.

А Лёша… что ж, я была готова оставить его в прошлом, перешагнуть через собственную обиду, как через нечто неважное, незначительное. Дурное. Именно к такому выводу я пришла сидя в гулкой тишине авиасалона.

Сибирь встретила крепким морозом. Я куталась в свой куцый пуховичок, с тоской вспоминая шубу. Она осталась на хранении у приятельницы, как и другие вещи, за которыми я собиралась приехать, как только устроюсь. Снимать квартиру, даже комнату только для того, чтобы хранить пожитки, было неразумным расточительством. Везти к родителям – значило нарваться на очередной неприятный разговор, а волочь с собой зимние вещи в разгар осени не имело смысла – была вероятность, что ничего бы с моим переездом не вышло… А ведь почти так и случилось.

Отец сказал, что забрал мои коробки. Съездил в неизвестный ему город, спасибо соседям, помогли. Только шуба, припрятанная где-то в шкафу в таёжном посёлке, не могла согреть, как и мысли о ней. Перчатки совсем не защищали пальцы, шапка, даже с накинутым капюшоном, не спасала от пробирающего до костей холода. Как же быстро я привыкла к другому климату.

Зато радовало солнце и высокое, ярко-голубое небо. Утро было настолько ярким, что я опешила с непривычки, поняв вдруг, чего мне невыносимо не хватало на новом месте жительства – солнечного света. Не тепла, климат в который я перебралась, был значительно мягче, а именно света и снега.

Мне повезло с поездом, что должен был довезти меня в райцентр, а там до родного посёлка оставалось каких-то сто километров. Он немного задерживался, поэтому мне удалось заскочить буквально в «последний вагон», и уже после обеда я вышла на перроне знакомой станции. Автобус привычно не ходил, к этому я была готова, добралась на такси прямо к родительскому дому и с замиранием сердца направилась от закрытой на «вертушку» калитки к крыльцу.

Всё привычное, родное с детства. Хруст снега, запах мороза, еле слышимый, но отчётливо знакомый аромат тайги, перебранка дворовых псов, изредка раздающиеся голоса домашнего скота.

Кирпичный, добротный дом с крепкими деревянными рамами – современные стеклопакеты отец не признавал, даже когда у него появилась возможность заменить то, что он сделал своими руками – высокое крыльцо, надёжная дверь.

Тёплые сени, где принято раздеваться перед тем, как войти в дом. Деревянные вешалки для вещей, подставки для обуви. Лавка вдоль стены, где привычно стояли обязательно закрытые крышками вёдра с водой.

Водопровод и прочие удобства в доме были всегда, включая скромную ванную комнату, туалет и даже стиральную машину – подарок старшего брата в единственный приезд домой. Но мама привыкла использовать для приготовления еды колодезную воду, благо он находился на заднем дворе. Отец всю жизнь исправно носил воду вёдрами, скорей всего, будет носить, пока не превратится в совершенно немощного старика. Да и тогда, судя по соседским дедушкам и бабушкам, будет изо всех сил стараться жить, как заведено.

Я распахнула дверь, прошла в дом, окинув взглядом привычный интерьер. Здесь ничего не менялось годами, десятилетиями даже. Несовременная мебель и идеальный порядок в каждом, самом укромном уголке дома – вот что я видела.

– Мама, – завизжал Кирюшка, бросившись мне на шею.

Я же вцепилась со всей силы в собственного ребёнка, кажется, только в тот момент поняв до самого конца, что он жив. Цел и невредим. Маленькие горячие ладошки обхватывали мою шею, а я прижимала к себе маленькое тельце трёхлетнего мальчика и не могла сдержать слёз. Как же невозможно я скучала! В то мгновение все мои заботы, переживания из-за Лёши отлетели с космической скоростью на сто пятый план.

Как мне вообще пришло в голову волноваться из-за Алексея? Насупленно молчать в трубку, когда он перезвонил мне утром. Угрюмо и односложно отвечать на вопросы, только потому, что не знала, что именно сказать. Упорно скрывать слёзы в голосе.

Со мной рядом был человечек. Единственный, кто занимал моё сердце, имел значение, чья ценность была безусловна. Мой сын, любимый мальчик, которого всего несколько месяцев назад я могла потерять навсегда. Вот что было важно, вот о ком я должна была думать, а не о враче с волшебными руками, который спас мне жизнь, а потом несколько раз со мной переспал.

Родители суетились, особенно мама. Она сильно сдала с того времени, когда я видела её последний раз. Инсульт оставил заметные следы во внешности. Мама волочила ногу, неуверенно управляла рукой. Лицо тоже изменилось, помимо того, что заметно осунулось, был виден парез на одну сторону. Пусть лёгкий, но он был, и это необходимо исправить.

Отец же, напротив, выглядел лучше, чем когда приходил последний раз ко мне в больницу. Расправил плечи, немного набрал вес, бледная кожа приобрела здоровый оттенок. Было видно, что былая крепость возвращается к нему.

К моему удивлению, в зале, возле стены, стояла наряженая маленькая ёлка. Постарались ради внука. У нас не принято было отмечать новый год, всегда праздновали Рождество. В детстве, совсем маленькая, я просила устроить праздник, какой устраивали некоторым моим одноклассникам. Став взрослее, поняла, что придётся довольствоваться ёлками в школе и местном доме культуры, когда тот ещё работал. Внуку же пошли навстречу, поставили лесную красавицу и ежедневно подкладывали под неё подарки от Деда Мороза.

Остаток дня Кирюша не слезал с моих рук, родители тоже не отходила от меня. Мама всё время пыталась накормить, поставила на стол сметану для постных щей, что в Рождественский пост удивляло. Не само наличие скоромнойcontentnotes0.html#n_1 пищи – трёхлетний ребёнок не может соблюдать пост в полной мере, – а то, что предложили мне.

С семи лет я держала любой пост вместе с родителями, независимо от того, считала нужным или нет. Поначалу не выдерживала, ела скоромное в школьной столовой. Например, отказ от казавшихся мне неземной пищей сосисок был для меня недостижимым проявлением силы воли.

С возрастом привыкла, принимала как должное. Так жила большая часть моего окружения. Другая часть тысячного посёлка не придерживалась подобных убеждений. Дети этих двух половин не общались тесно, каждый держался своей компании вне школы, а став взрослыми, понимали особенности друг друга. Жить-то приходилось бок о бок, одними заботами и нуждами, которых в скромном сельском быту хватало с избытком.

Уехав в город, к ужасу и осуждению родителей, я быстро забыла заветы предков. Отринула многовековую религию, постулаты, по которым должна была жить. Но каждый раз, возвращаясь домой, я отчётливо понимала, что в доме родителей нужно придерживаться прописанных раз и навсегда правил, введённых нашими пращурами тысячу лет назад.

Отец неодобрительно кашлянул, глядя на сметану, потом вышел куда-то, вернулся же со словами:

– Тама курицу зарубил, приготовь чего, мать.

Мы сидели до ночи, разговаривали, разговаривали, разговаривали и не могли наговориться. В основном спорили о моём дальнейшем житье-бытье, нуждах Кирюши и лечении мамы. Я принимала все доводы родителей, особенно отца. Сущая глупость срывать ребёнка среди зимы, волочь в другой климат, в огромный город, напичканный аллергенами, пестицидами, выхлопными газами, второпях знакомить с няней и буквально на следующей день выходить на стажировку с двенадцатичасовым рабочим днём.

Пусть няня была с отличными рекомендациями, проверенная не одним работодателем, сути, что она посторонний человек для Кирюши, это не меняло. А садик? Садик – всегда болезни. Сдалась мне эта социализация ребёнка. Кирюшке всего три с половиной года, за свою жизнь социализируется по самую макушку. Только-только мальчонка перестал вскакивать ночами, заходиться в истеричном плаче…

Я всё понимала, но… просто не могла больше жить без своего ребёнка. Любые проблемы решаемы, а ждать лета, поступать так, как подсказывает здравый смысл и логика, я не могла. Сын – источник силы, единственное, ради чего я выжила и почему собиралась жить дальше. Представлять его вдалеке от себя ещё на полгода я не могла и не собиралась.

Новый год был на следующий день, отмечать его мы не стали, несмотря на то, что мама начала суетиться с утра. У меня не было настроения праздновать, я хотела побыть в тишине, привести мысли и чувства в порядок.

Каждый раз, когда вспоминала о Лёше, комок подкатывал к горлу. Когда же он успел пробраться в мою жизнь и главное – в сердце? Почему я позволила? И как мне теперь выбираться из этого?

То и дело перед глазами возникала картинка того, как девочка несётся навстречу моему Лёше – приставка «мой» возникла как-то вдруг, сама собой, – потом подходит женщина, в отличие от меня – без внешних изъянов, и целует его. Целует. А дочка крепко обнимает, прижимается детской щёчкой к лицу отца, что-то эмоционально рассказывает, весело размахивая розовым монстром.

Я пережила много разочарований и это должна была пережить. Обязана. У меня не было другого выхода, никакого варианта – только пережить, перешагнуть и отправиться в свою новую самостоятельную жизнь. Не счастливую для меня, как женщины, в этой ипостаси я умерла, меня не существовало, но сытой и довольной для моего ребёнка.

Спать я легла вместе с Кирюшей, в обнимку. В девять вечера мы оба закрыли глаза. Проснулась я позже, от полуденных лучей солнца, которые как в детстве скользили по лицу. Кирюша сидел на вязаном ковре у кровати, играл с новым пластмассовым трактором, стараясь тарахтеть потише, но то и дело срывался на довольный визг.

А потом в мою детскую спальню вошёл отец, потоптался на пороге, крякнул смущённо и сказал:

– Выходи, приехали к тебе.

– Кто? – потянулась я, в уме лениво перебирая, кто мог ко мне заявиться.

Кто-то из бывших одноклассников, решивших в новогодние праздники навестить родителей? Подружка детства, случайно заскочившая на огонёк? Я никому не говорила, что приехала, попросту не хотела терять время на общение с посторонними, давно ставшими мне чужими людьми, но деревня есть деревня. Ничто не останется без внимания, ни одно движение не останется незамеченным. Часто люди знают о тебе то, что ты не ведаешь. Разговоры и сплетни не стоит даже пытаться остановить.

Встала, одёрнула хлопковую ночную сорочку, засунула ноги в войлочные тапочки, закуталась в огромную кружевную шаль и отправилась к выходу, встречать гостью. Если бы это был гость, отец остановил бы меня. Сколько бы ни было мне лет, какой бы мирской жизнью я не жила, показаться перед мужчиной в ночной сорочке и с непокрытой головой я не могла. Во всяком случае, на виду у отца.

– Доктор твой, – сказал отец непонятным тоном, когда я выплыла в зал.

В дверях действительно стоял Алексей Викторович Демидов – мой врач, спасший мне жизнь. В куртке-парке, с непокрытой головой, с интересом оглядывающий жильё моих родителей. Мама сидела на стуле, положив ладони на колени, и во все глаза смотрела на чужака, который вторгся в её пространство.

– Он хоть крещёный? – услышала я материнский озадаченный шёпот за своей спиной и неопределённо пожала плечами.