15. В гостях хорошо, а дома?

Хм… Вот так задачка. И что же она знает? Что именно? С Большаком она не знакома, значит… Значит, у неё просто какие-то нелепые предположения и догадки. Кто я такой… Я человек будущего, кто же ещё…

— Кто тебе сказал?! — изображаю я Семён Семёныча Горбункова.

— Не надо, ты не Никулин, — качает она головой, легко разоблачая мою игру.

Хм…

— А кто ещё знает? — предпринимаю я новую попытку прощупать, о чём идёт речь.

— Не морочь голову! — злится она.

— И что именно ты знаешь? — осторожно спрашиваю я. — И то, что меня из будущего занесло? Прямо всё? А откуда?

Разумеется, ничего она знать не может, и вопрос про будущее я пробрасываю, просто чтобы посмотреть реакцию. Наверняка придумала глупость какую-нибудь. Вот и накручивает себя теперь.

— Откуда? — она закатывает глаза. — Оттуда! Да у тебя же на роже написано. И каждый, кто умеет читать, поймёт, что ты аморальный, беспринципный, хоть и не лишённый очарования, аферист. Ты сукин сын, Брагин. Вот, кто ты такой. А ещё, что самое страшное, ты бабник!

Уфф… В общем, не закрытый, а ОТКРЫТЫЙ перелом. Ну ладно, так и быть, пусть будет. Глаза её светятся озорством и как бы спрашивают, ну что, прихватила я тебя? А ты-то что подумал? Видать, есть что скрывать, да?

— Наклонись вперёд, — говорю я.

Она тянется ко мне через стол, а я подаюсь к ней и, дотянувшись, нежно целую.

— Ну вот, я же говорила, — замечает она. — Пойдём уже скорее домой, а то знаешь, два дня пролетят очень быстро.

— Не хочется уезжать, — вздыхает Ирина, когда Валдис везёт нас в Аэропорт. — Так хорошо было отрешиться от всех дел и побыть просто отдыхающими.

— Обязательно приезжайте летом, — улыбается он. — Знаете, как тут здорово! Просто чудо.

— Только вода холодная, — усмехаюсь я.

— Ничего, иногда и тёплая бывает. Люди плавают. Здес будет атмосфера очень приятная.

Ах, атмосфера… ну тогда ладно, приедем. Да. Признаюсь, провести два дня с Ириной в этой атмосфере было действительно здорово. Мы будто на другую планету улетели, но полностью очистить голову не удалось. Всё это время я постоянно думал о предстоящих делах и прокручивал произошедшие события. Так что, отдыхать конечно здорово и хотелось бы, чтобы этот отдых длился подольше, да вот только не сейчас, а когда-нибудь потом.

Замечено, обратная дорога всегда занимает меньше времени, чем дорога туда. А ещё замечено, что расслабленный и ставший совершенно беззаботным, человек на пути к дому постепенно делается более жёстким и собранным.

Вот и Новицкая из покладистой… вернее, скажем, из условно покладистой кошечки и рабы любви, за время обратного пути на глазах твердеет и переходит в привычное для себя состояние пантеры, готовой разорвать любую зазевавшуюся зверушку. А зачем зевать? Зевать не нужно…

Нас встречает Давид, её водитель. Вернее, он встречает её.

— Так, Брагин, — говорит она отдавая ему вещи. — Не забудь, завтра у нас бюро. Чтобы был обязательно. Тебе будут важные поручения.

— А Егора не подбросим, Ирина Викторовна? — спрашивает Давид.

Я понимаю, почему ей не хочется. И так боевые товарищи нам уже все кости перемыли, вот и пытается изобразить начальника и подчинённого. Да вот только Давиду это вообще по барабану.

— Ничего страшного, Давид Георгиевич, я на сто первом доеду. Вон он подъехал, как раз.

Ирина посылает мне незаметный поцелуйчик. Типа, благодарим, за понимание. Да, пожалуйста, всегда рад.

Хоть ранним утром и холодно, в воздухе уже носятся ароматы пробуждения и в груди зарождается чувственный весенний задор. «О, моя утраченная свежесть, буйство глаз и половодье чувств».

Захожу в холодный горчично-жёлтый «Икарус». Народу набивается прилично. Так даже теплее. Стою на площадке в соединительной гармошке. В ней изрядно болтает, но я умудряюсь провалиться в полудрёму и едва не пропускаю свою остановку.

Сейчас приду и бухнусь спать. В школу сегодня не нужно, а завтра «первое апреля, никому не веря», мужчина, у вас вся спина белая — шутки, веселье и бюро горкома. Подхожу к дому, поднимаюсь по лестнице и открываю дверь ключом. Мама сразу просыпается и выбегает меня встречать. Она обнимает меня и целует. Говорит, соскучилась.

А я не с пустыми руками, между прочим. Духи Дзинтарс «Жизель», а папе — рижский бальзам на травах. Знаменитая коричневая керамическая бутылка из серии «маст хэв», обязанная присутствовать в каждой интеллигентной семье. Хорошо добавлять в кофе.

В чистом виде никогда не пробовал, даже будучи взрослым, из-за смутных опасений перед бальзамами. А теперь, после того, как узнал, что в стране его происхождения варят селёдку в молоке, думаю, уже и не попробую.

В портфеле остаются ещё пара флакончиков духов, бальзам, пара футболок для Трыни и пласт для Серёги. «Дип Пёрпл», думаю, он оценит, хоть и не фирменный. После завтрака и быстрых, сумбурных расспросов, родители уходят на работу, а я, приняв душ, падаю на диван. Падаю, но понимаю, что жалко тратить время на сон, поэтому вскоре встаю и начинаю звонить своим друзьям и партнёрам, а также нанятым специалистам.

Сначала звоню Большаку и договариваюсь встретиться, потом адвокату Кофману и выслушиваю, как идут дела. Идут они вяло, и пока не очень хорошо. После адвоката я разговариваю с Лидой. У неё всё ровно, больших успехов нет, но основа для них создаётся. Медленно, но верно народ подтягивается и оживает вместе с природой, как вечно воскресающий Осирис.

Пообещав Лиде, что зайду сегодня в бар, звоню Цвету. Напрямую ему позвонить нельзя, поэтому я оставляю для него сообщение, позвонив по секретному номеру, а потом жду обратного звонка с ответом. Практически, пейджинговая связь. Ждать приходится не очень долго. Он звонит сам и предупреждает, что ко мне есть вопросы и сообщает, что будет ждать в «Кавказской кухне» после двух часов.

Не успеваю я повесить трубку, как раздаётся звонок в дверь. Это приходит Трыня.

— Кто ходит в гости по утрам, тот поступает мудро, — декламирует он, сияя от радости. — А пришёл бы попозже, не застал бы дома. Да?

Конечно, да.

— Упорол куда-то на все каникулы. Сам небось развлекался там, а я тут груши околачивал. Вон три книжки прочитал от безделия.

— Ну, так это же круто, прокачался значит, интеллектуально, стал гигантом мысли. Лишь бы только не отцом демократии.

Он смеётся:

— Я, как раз, «Двенадцать стульев» посмотрел недавно.

— Книжку прочитай, она ещё лучше. Ну, а чего ты с Юлькой Бондаренко не тусовался?

— Ну, тусовался немного, — смущается он.

— Молодец. Ну и как там у вас, в щёчку целовались уже?

— Да ну тебя, — краснеет Трыня.

— Ладно-ладно, нормально всё. Не смущайся. На вот, подаришь ей духи рижские. А это тебе подарунки.

Я достаю флакончик «Дзинтарс» и футболки.

— О! — восклицает он. — Спасибо, братан, греешь меня всё время.

— Носи на здоровье. Чего там ваши ауешники трындят?

— Кто?

— Малолетние преступники.

— А чё за слово? — интересуется он.

— Да, просто слово. Так что там слышно про Киргиза, например?

— Про Киргиза ничего не слышно. А вот одноногий кипишует, успокоиться никак не может. Говорят, к Сергачу ходил, за тебя базарил. Но что к чему непонятно пока. Так что ты это, повнимательней будь.

— А Сергач не под Цветом разве? — спрашиваю я.

— Да, их не поймёшь, если честно, — пожимает плечами Трыня. — Вообще, Цвет его под себя прогнул, но тот вроде тоже слово имеет. Не знаю, в общем.

— Ну ладно, спасибо за предостережение, буду осторожнее.

Мы болтаем, потом Трыня уходит дарить Юльке духи, а я звоню Куренкову и оказывается, он давно меня ждёт и деликатно не решается будить, предполагая, что я могу ещё спать после перелёта.

Я тут же подрываюсь и бегу к нему. Мы пьём растворимый кофе из коричневой банки с крутобёдрой индианкой. Вот Индия, и чай тебе, и кофе, и даже джин и виски. Кофе, правда так себе, но понимание этого факта я держу в себе и даже активно нахваливаю тёмную горячую жидкость с кисловатым вкусом.

Я рассказываю историю своего путешествия в деталях, опуская впрочем подробности беседы с красавицей баскетболисткой. О Марте я вообще ничего не говорю, как и об Ирине. Но о Новицкой говорить приходится, потому что Куренков знает, что её похищали.

— Ты просто прирождённый разведчик, — качает он головой. — Надо тебе в школе КГБ отучиться, когда время придёт, естественно.

— Да что-то не знаю пока. Мне Злобин ваш предлагал уже, честно говоря.

— Лёня? Серьёзно? Ну вот видишь, у него чутьё на агентов. Быть тебе новым Зорге или Штирлицем.

— Да бросьте вы, Роман Александрович, вы же видите, все мои интересы лежат в сфере экономики.

— Значит, будешь работать под легендой иностранного миллионера. А кстати, Смирнов сказал, что представит тебя к награде. Дело, говорит, красивое будет, с шухером на всю страну.

— Ой, да может, не нужно, а то как-то вопросов у людей будет много слишком. С чего это такой молодой, а уже Герой Советского Союза.

— Ну, до героя тебе, знаешь, как до Израиля раком, но грамоту, получишь, а может и медаль.

— За заслуги в борьбе с МВД?

— Поаккуратнее с такими заявлениями, — нестрого журит он меня. — Ты мне вот что скажи, как у тебя с Цветом дела?

— Да не знаю, что сказать… Особого тепла нет, но дело-то идёт понемножку. Там у него кадр один, правда, меня напрягает.

— Сергач который?

— Ну да, он, — подтверждаю я. — Как догадались?

— Кадр кручёный. Не удивлюсь, если это по его наводке тебя в порту шмонали. Он не знал, что ты не один летишь?

— Не знал, я думаю. Я, по крайней мере, Цвету об этом не говорил.

— Хорошо, что не знал, иначе бы и Новицкую проверили.

— Да ладно, её бы не стали, я думаю. — Она бы охранную грамоту показала. И как это по его наводке? Он что с милицией связан?

— Знаешь что, Егор… Я хочу с Цветом встретиться.

— Зачем? — задаю я глупый вопрос.

— Зачем? — переспрашивает Куренков. — Чтобы подружиться. Можешь мне встречу устроить? Я ему в качестве жеста доброй воли отдам материалы на Сергача. Там всё однозначно, ясно и понятно. Приду один, без оружия, туда, куда скажет.

— Он спросит, о чём будет разговор, — пожимаю я плечами.

— Скажи, предложение у меня, а какое, не знаешь.

— А какое?

— Вот ты, Брагин, хитрый жук. Может, у тебя имеется доступ к гостайне, что ты такие вопросы задаёшь?

— Предложение, от которого невозможног отказаться? А всё-таки?

— Отставить любопытство. Где-то взрослый, а где-то прям дитя дитём. Вербовать его буду, знаешь такое слово?

Вообще-то это я вас обоих вербовать буду. Уже вербую, между прочим…

— Слышал, да, происходит от немецкого слова werben — набирать, рекрутировать, на Русь, скорее всего, попало из Польши ещё в семнадцатом веке.

— Молодец, — ухмыляется Куренков. — Буду ходатайствовать о присвоении тебе оперативного псевдонима «Кругозор» или «Энциклоп».

Спасибо, что не «Википед».

— Ладно, я постараюсь его на это дело подбить. Сблатовать, извиняюсь за каламбур.

— Хорошо, ты когда с ним собираешься встречаться?

— Сегодня. Сейчас с вами закончу и поеду к нему.

— Домой что ли?

— Нет конечно, — отвечаю я. — Мы в ресторации сойдёмся, по шашлычку ударим.

— Ну вот, он сам к тебе в руки идёт. А чего встречаетесь?

Хочу ответить ему его же фразочками про гостайну, но решаю воздержаться.

— Говорит вопросики ко мне имеются, — я пожимаю плечами. — Не знаю. По поездке, наверное.

— Ну, смотри, будь осторожнее. Сергач, думаю, все волосы на одном месте выщипал, поскольку ты ему карты спутал. Его Цвет по всем фронтам подвинул и сам всё контролирует, а для Сергача это унижение. И бабок нет. Так что у него Цвет, как кость в горле. Он хотел его подставить с баблишком, а ты не дал.

Ага, так и есть, хотел. Только подстава бы слабая была.

Шашлычок мне сегодня не светит, кажется. Обстановка, мягко говоря, прохладная. Я сажусь за стол к Цвету и Сергачу. В ресторане пусто, только их громилы за дальним столиком. Еды нет и не предвидится. Рожи у них злые, глаза печальные. Здрасьте, господа хорошие.

— Сделал дело? — спрашивает Цвет.

— Сделал, — отвечаю я, — хотя были трудности, но я справился.

— Когда будет здесь?

— Через две недели оборудование пройдёт границу и потом уже его нам отправят. Может около месяца уйти на всё про всё. Это уже от железнодорожников зависит. По накладным будет значиться, что груз для местного… Для местной организации.

— Долго, — вздыхает Сергач, но обращается не ко мне, а к Цвету. — Ты пообещал, что через месяц всё работать будет, а у нас столы только через полтора приедут. Зачем, спрашивается, нам импортные столы? Чтобы в карты играть? В карты можно и под шконкой играть, тут стол вообще роли не играет.

— При всём уважении, — усмехаюсь я. — В карты может и можно, а вот в рулетку не получится.

— Ладно меня не слушаешь, — продолжает ныть Сергач, не обращая внимания на мои слова. — Но тебе же все уважаемые люди сказали. Даже Парашютист. Но ты веришь этому ссученному щенку, а старых друзей задвигаешь подальше. Ты ещё не знаешь, что из-за твоего выкормыша моего кента менты приняли. Выходит, твой человек Короля сдал.

— Какого Короля? — хмурится Цвет.

— Вообще-то, насколько мне известно, никто Кениньша не короновал, — вставляю я.

— Ответишь, когда спрошу, — грозно бросает Цвет и повторяет, глядя на Сергача. — Какого Короля?

— Да, Келинша, брата моего названного. Вот он, этот щегол молодой, подвёл его под монастырь. И Джангир одноногий на него в претензии. Он же на сына его бочку катил и тоже ментам сдал. А когда одноногий призвал его к ответу, он его чуть не убил. А недавно встретил и сказал, что протез ему в очко вгонит каблуком вперёд. А Джангир тоже человек уважаемый, между прочим.

— Было? — спрашивает у меня Цвет.

— Что-то было, что-то нет, — спокойно отвечаю я. — Когда спросишь, расскажу.

— Ну давай, рассказывай, сказочник.

— Сначала про одноногого. Он по беспределу схватил меня со своими шестёрками и чё хотел сделать? Вы знаете. А почему? Потому что Каха свои слова про Джагу, что он педераст, мне приписал. Так вы спросите за это с Кахи. Нет? Ну тогда я свои проблемы сам буду решать. И я решаю.

— Про Джагу я и так всё знаю, — перебивает меня Цвет. — Сколько можно одно и то же тереть! Про протез говорил?

— Когда он снова пришёл ко мне домой и начал угрожать моим близким, я его предупредил, что если попробует что-нибудь ещё предпринять, я его протез забью ему в зад каблуком вперёд. Так я и сказал, да.

Видать башку я ему крепко отшиб, раз он такими подробностями со старшими товарищами делится.

— И это ещё я тебе про Киргиза не напоминаю, — опять встревает Сергач. — Ты запретил. Ну ладно, раз ты пахан, я слушаюсь. Но катран надо было мне доверить, а не этому пеньку ссученному. Уже бы капусту рубили. Лавэ. Валить его надо. На перо и все дела.

— Про Короля рассказывай, — приказывает Цвет.

— Ну а что про Короля? — пожимаю я плечами. — Король вообще-то не арестован. Это враньё.

— Чё ты мне в уши ссышь! — вскидывается Сергач, но я не смотрю на него, повторяя его же тактику и обращаюсь к Цвету.

— Кениньш точно не в мусарне. Его вообще среди живых нет. Мозги ему вышибли. Он стоял в метре от меня, когда это произошло. Но самое интересное не это, а то, о чём мы перед этим с ним говорили.

— О чём? — спрашивает Цвет.

— Ты чё лечишь! — не унимается Сергач. — Цвет, у него лоб зелёнкой намазан, он тебе любой пурги нанесёт, чтобы жопу свою сохранить.

— О тебе, — спокойно говорю я, не обращая внимания на его беснования. — И о Пеше Богдановиче. Кениньш сказал…

— Погоди, что за Кениньш? Этот и есть Король?

— Да, по-латышски это значит король. Он украл мою женщину. Взял её в заложники, потому что не смог найти деньги, которые я привёз.

— Кого ты слушаешь, Цвет! Он же сука! — орёт Сергач.

— Потому что эти деньги, — продолжаю я, — и ещё семьдесят тысяч сверху Пеша Богданович пообещал Кениньшу в качестве уплаты карточного долга. Так что если ориентироваться на эту сумму, то авторитета Пеше Богдановичу вполне хватит, чтобы возглавить казино.

Сергач заходится в остервенелом визге.

— То есть, — подытоживаю я, — Пеша Богданович хотел за твой счёт закрыть свой долг, а тебя подставить и, собственно, украсть твои деньги. Сколько я вёз, он, судя по всему точно не знал, вот и заявил соточку на всякий случай. Ну, и от меня заодно избавиться решил. Зачем ему я со своими столами, он-то лучше знает, как катран организовать.

У Сергача неизвестно откуда появляется финка в руке.

— Сука ментовская! Бесогон! — хрипит он и его мутные глаза вспыхивают гневным огнём. — Придётся за слова ответить.

— А я всегда отвечаю за свои слова. Неплохо бы и Пешу Богдановича призвать к ответу за свои. И это не единственный косяк. Ведь на вылете, ещё на пути туда, меня в порту прошмонали от и до. Искали баблос. И у меня есть информация, что это Пеша Богданович стуканул. Кто громче других кричит «сука», скорее всего, сам и есть сука. Цвет, я говорю прямо и открыто, твой товарищ, стучит легашам.

Сергач готов меня порешить на месте, но Цвет сохраняет спокойствие.

— Слишком серьёзное обвинение, — говорит он, задумчиво. — Придётся ответ держать. Уймись, Сергач. Убери ты кесаря своего. Скажу прямо, скипидарцем от тебя конкретно разит. Значит так, Бро, сейчас поедешь на мой личный кичман и обождёшь там пока решу чё с тобой делать. А я пока с людьми побазарю.

Он подзывает двух здоровы кинг-конгов, сидящих за соседним столиком и отдаёт меня им. Они ведут меня к вишнёвой «шестёрке», и мы выезжаем. Дорога проходит в полном молчании и длится около часа. Новый мост ещё не достроен, так что приходится ехать через центр.

Мы приезжаем в тот же дом, где я познакомился с Айгуль. Только сейчас её не видно. Да и вообще почти ничего не видно, потому что комната, в которую меня заводят, утопает во мраке. Она находится в подвале дома, и сквозь маленькое оконце под потолком поступает очень мало сизого света. Странно, что в этот раз меня заточают не в бане.

Ладно, делать нечего, подождём. Сажусь на лавку и погружаюсь в раздумья. Надеюсь, я смогу убедить Цвета в своей правоте. Но вот интересно, сколько у меня жизней. Если я, допустим, помру, это уже будет типа всё, или я перенесусь ещё в кого-нибудь.

Честно говоря, я уже привык к Брагину и его новым друзьям и подругам. Так что перемещаться в кого-то ещё как-то не особенно хочется… А вдруг смерти вообще нет, а есть такой вот круговорот? Надо бы в церковь съездить, со священником поговорить. Если будет возможность, конечно…

Время тянется долго, и я не придумываю ничего лучшего, чем немного поспать. Просыпаюсь я от того, что зажигается свет. Я сажусь на лавке и тру глаза. Дверь открывается и в помещение входит Цвет. Выглядит он весьма мрачно.

— Пошли, — кивает он.

Я не тороплюсь вставать, пытаясь проникнуть в его мысли.

— Чего сидишь, пошли, говорю.