16. Белка в колесе

Мы поднимаемся по лестнице и проходим в ту же комнату, в которой беседовали в прошлый раз. С натяжкой её можно назвать столовой. Быт у Цвета незамысловат. На полу старый вытоптанный ковёр, на неровных белённых стенах старые фотографии в рамочках, практически дагерротипы.

Матрос, солдат, круглая, как сдобная булка бабуля. А рядом с ними — три репродукции картин Айвазовского в золочёных багетных рамах.

Сегодня стол застлан тёмно-зелёной скатертью с кистями. Она похожа на тонкий шёлковый гобелен. На столе стоит бутылка водки и два стакана. На тарелке порезанное ломтями сало и обычный серый хлеб. В миске — горка солёных огурцов. Однако грядут испытания.

Цвет садится за стол.

— Присядь, — кивает он на место напротив и сразу разливает водку.

Причём, испытания тяжёлые.

— Не-не, — протестую я. — Я же вообще не пью. Спортсмен и юный организм.

— Выпьешь, — уверенно отвечает он и поднимает свой стакан. — Давай.

Тон его не терпит возражений, сразу ясно, кто здесь настоящий альфач и глава стаи. Я пить не желаю, но и на рожон лезть тоже не собираюсь. Пока, по крайней мере. Поэтому, покачав головой, тоже поднимаю свой стакан, вспоминая Полевого и его «Судьбу человека».

— Всё-таки решил грохнуть меня? — говорю я с кривой усмешкой. — Эта доза меня убьёт.

Полстакана за раз — это жесть, хоть и с закуской.

— Не убьёт. Давай. Не чокаясь и до дна.

Твою ж дивизию! Беру в другую руку огурец. Надо ещё воды попросить, а то и вправду сдохну с непривычки. Ну ладно… Выдыхаю и пью. Успеваю сделать два больших глотка и тут же захлёбываюсь, задыхаюсь и начинаю кашлять. Ужас! Это что такое, ацетона он мне что ли налил?

Нет конечно, сам-то он выпивает без проблем, даже не морщится. Уфф. Кошмар. Был бы здесь Егор Добров, он бы и стакан мог спокойно принять, а вот Егор Брагин к такой жести не готов. Юное тело — мой главный актив и самая дорогостоящая собственность. Так что нужно быть аккуратнее и бережливее.

— Ну ты и кадр, — качает головой Цвет. — Ты чё, ни разу водку не пил что ли?

Не пил и не буду теперь, это точно. Спасибо за науку, как говорится.

— Непереносимость алкоголя, — говорю я, откашлявшись.

Рожа у меня красная, из глаз, из носа и изо рта течёт. Та ещё картина. Я срочно откусываю огурец и, пока жую его хрусткую солёную плоть, собираю бутерброд из сала и хлеба. Нужно срочно закинуть что-то внутрь, пока алкоголь не всосался.

— Можно воды, пожалуйста?

— Вон на комоде, — кивает он на стоящий там графин.

Я беру графин и переношу на стол. Какое-то время мы молча жуём. Пищевод горит от разлившегося тепла огненной воды. Не сболтнуть бы лишнего, а то с непривычки понесёт по волнам откровенности…

— Короче, Бро, — говорит Цвет, дожёвывая ломоть сала, и я не отрываясь гляжу, как его тяжёлая максимально волевая челюсть перемалывает то, что попало в рот.

Как жернов. Брови сдвинуты, видать думку гадает нелёгкую.

— Предъявил ты Сергачу серьёзно. Нужны подтверждения. Выкладывай, что есть.

И я выкладываю всё, что знаю. Рассказываю полностью.

— Мне какой резон врать? — рассказываю, как было. — Да тут и к бабке ходить не надо. Ты его прогнул и думаешь он рад-радёшенек такой херне?

— Одно дело, — он подливает себе в стакан. — Будешь? Одно дело, что я думаю, а другое, что я могу доказать. То есть подтвердить ты не можешь?

Я молчу.

— Видишь ли, то что ты с гэбэшником снюхался уже факт тревожный. Тем более, Кениньша грохнули. Это я, кстати, проверил. Тут ты не соврал.

Он запрокидывает стакан и выпивает. Моя голова понемногу начинает туманиться, а настроение вдруг идёт в гору. Ну, не вдруг, понятно.

— Я могу предоставить доказательства. Просто железные. Но они не у меня, а у чела одного.

Я подмигиваю, а он качает головой.

— У кого?

— Ну, у кента одного. Но он только тебе лично отдаст.

— Чё за подстава?

— Не подстава, всё чики-пики. Отвечаю. Чел, то есть кент надёжный.

— Мусор?

— Чекист.

— Хочешь, чтобы я ссучился?

— Нет, — качаю я головой. — Нет, конечно. Но самые удачливые группировки всегда имели поддержку силовиков. Искали подходящих кадров, кормили их, отстёгивали.

— Это который ставки наши обложил? — догадывается Цвет.

— Да.

— И чё ему надо?

— Точно не знаю, ну… — я замолкаю и пожимаю плечами.

— Чего? — сверлит меня взглядом Цвет.

— Бабок, естественно.

— Бабки заработать надо.

— Ну, если он будет прикрывать от ментов, этого что, мало? Возьмёшь дело на Сергача, задавишь его, как клопа, вычистишь всю его шушеру, включая одноногого дебила и вперёд, к победе капитализма в отдельно взятой организации. Даёшь сращивание государства с криминалом!

— Ты в натуре, в сиську с двух глотков, — усмехается он.

— Ну, это всё-таки преувеличение… — качаю я указательным пальцем, хотя, он не так уж далёк от истины.

— Ладно, — кивает он, — звони своему чекисту. Пока с ним не переговорю, здесь будешь.

— Не, ты чё! Он по телефону говорить не станет. Только лично. Он же профи. К тому же если домой не приду, родители в ментовку заявят. Нахрен надо?

— Кто? — морщится Цвет. — Чё за профи?

— Ну, типа высококлассный профессионал. Профи.

— Слышь, профи, позвонишь родакам, скажешь, дела. Ты мля, чудо природы-на. Где-то деловой, прям законник, а где-то сын мамкин. Как с тобой дела-то делать?

— Блин, хорошая легенда и чёткое следование ей — основа для успешного осуществления дела. Это азы.

— Я с тебя херею, в натуре. Может ты сам чекист, типа карлик, похожий на малолетку, а на самом деле тебе уже лет сорок, а?

— Какой я тебе карлик! — нетрезво возмущаюсь я, чем вызываю у Цвета улыбку.

— Артист, в натуре, — качает он головой. — Ну иди тогда, следуй своей легенде, Динозавр, мля, только смотри в оба. Если Сергач тебя на перо поставит, амба всем твоим планам. А я и предъявить не смогу, смертельную обиду ты ему нанёс. Давай, на сало налегай. А если бы и смог за тебя предъявить, тебе уже не поможет.

На тебя наденут деревянный макинтош, в твоём доме будет играть музыка, только ты её не услышишь… Так что ли в «Шурике» было?

— Да я в поряде, чё… Говори когда и где. Сейчас поеду, передам чекисту своему. Только это, можно меня подвезти к центру поближе? А то я сам буду долго, да ещё заметут мусора по пьяни…

— Заметут, так чекист отмажет.

— Не, он по мелочи палиться из-за меня не будет. Надо чтоб всё чётенько было. Но ты пойми, Цвет, ё-моё, какие у нас перспективы! Даже по одним только катранам и то. Мы столько бабла будем рубить, турниры будем делать, вип-игры. А там, глядишь, ещё что придумаем. Федеральную сеть захреначим!

— Федеральную езжай в штаты хреначить, а у нас всесоюзную надо.

— Правильно! Согласен, — киваю я и добавляю тихонько, бормоча под нос, — да вы нарезались, ваше благородие…

Пашины громилы довозят меня до Крытого рынка, но иду я не к Куренкову, а на бюро горкома. Уже минут сорок, как идёт. Хорошо, хоть вечернее заседание.

— Здравствуйте, — говорю я виновато. — Прошу прощения за опоздание.

Говорю и хожу я уверенно. Хоть реакция получилась яркой, доза для организма была не слишком большой, так что я уже в норме. Разве только запах может выдать, что я употреблял.

Новицкая, прерванная моим появлением на полуслове, смотрит холодно и молчит. Ну ладно, прохожу к столу и присаживаюсь. Я же извинился, чего из себя училку-то строить. Или это новая ролевая игра с уклоном в доминирование?

Не сделав никаких замечаний, Ирина, продолжает с того места, где остановилась. Я устраиваюсь поудобнее, настраиваясь на комфортную медитацию под обсуждение насущных проблем комсомольцев города, но, неожиданно, минут через десять заседание заканчивается.

— Напоминаю, это касается абсолютно всех. Брагин!

Я вздрагиваю.

— Тебя тоже касается и все школьные комсомольские организации города. Ты должен связаться с Городским комсомольским штабом и скоординировать планы школы актива с выборочными проверками школьных комитетов. И, непосредственно, добиться реальных результатов школьных субботников.

Я трясу головой. Не понял, что я должен сделать? Мне зал нужен для казино, а вам бы только брёвна носить, как вождь пролетариата.

— Ленинский субботник, — продолжает Ирина, — это самое важное в ближайшей перспективе. Вам только кажется, что ещё полно времени. На самом деле три недели пролетят очень быстро, и пикнуть не успеете. Ну и, личным примером, собственным ударным трудом нужно предъявить настоящий образец для подражания, чтобы рядовые комсомольцы видели своих предводителей на переднем крае борьбы и понимали, что значит быть передовым отрядом молодёжи, и что это не просто слова, но наполненные глубоким смыслом дела. Нужные и полезные нашей социалистической Родине.

Брр… Как на митинге.

— На этом всё. Работайте, товарищи, работайте!

Я встаю вместе со всеми и направляюсь к двери.

— Кажется кто-то впал в немилость, — шепчет мне на ухо Лена Иванова. — Фу, ты выпил что ли?

— Подошёл? — так же шёпотом спрашиваю я.

— Да, подошёл, теперь я твоя…

— Раба, — договариваю за неё я и она прыскает от смеха.

— Брагин! — доносится до меня строгий голос Новицкой. — Погоди-ка минуточку. Выдели мне немного своего драгоценного времени.

А вас Штирлиц, я попрошу остаться.

— Ну всё, капец, — бросает напоследок Иванова и выпархивает за дверь.

Я останавливаюсь и смотрю на Ирину. Она поднимается из-за стола и неспеша подходит ко мне, встав напротив. Мы стоим прямо перед открытой дверью зала заседаний.

— Кто-то кажется решил, что ему всё можно? — негромко, но очень зло спрашивает она.

— Никак нет, ваше высокоблагородие, — вытягиваюсь я во фрунт.

От такой выходки она на мгновенье теряется, а потом разъяряется пуще прежнего.

— Паяц, — повышает она голос. — На первый раз объявляю тебе выговор!

Я киваю, давая понять, что мол, слушаюсь, ваше высокородие.

— Если ещё раз подобная безответственность… — начинает она и перебивает сама себя. — Ты… Ты выпил что ли?

Глаза у неё становятся по пятаку.

— Да, — киваю я. — Первый раз в своей короткой ещё жизни. И сразу водки.

— Ты где был? — по своей привычке щурится Ирина. — С кем пил?

Не назвать бы её Катей по ошибке, а то она прямо, как моя жена лет десять назад. Тогда её это ещё интересовало.

— С криминальным авторитетом, — чистосердечно признаюсь я. — Но не по доброй воле. Исключительно под угрозой умерщвления.

Она смотрит на меня не понимая, говорю я правду, или издеваюсь. С одной стороны, то что я могу угодить в лапы криминальных воротил, сомнения не вызывает, но было ли это на самом деле, неясно. Опять же, вдруг я с бабой какой бухал и кувыркался, а потом на голубом глазу припёрся к ней и стою тут, кривляюсь.

— Вижу, сомневаешься ты во мне, — качаю я головой. — И это после того, через что нам пришлось пройти.

— Это через что ещё нам пришлось пройти?! — опять злится она.

— Я про ночи любви, — говорю я шёпотом, наклоняясь к ней.

— Фу-у-у, алкаш, — морщится она. — Убирайся с глаз моих!

— Он улетел, но обещал вернуться, — отвечаю я и делаю шаг к двери, но на пороге останавливаюсь.

— Ир, скажи честно, любил ли тебя кто-нибудь, как я?

— Вон! — коротко, но довольно громко рычит она, и я выскакиваю из двери, как пробка.

И тут же сталкиваюсь с Ивановой. Она оттаскивает меня в сторону и заводит в пустой кабинет.

— Егор, ну что? — заговорщицки подмигивая, спрашивает она. — Выгнала?

— Ну, ты же слышала, наверное, вон говорит, и всё тут.

— Не, я не про это, вообще прогнала? От себя? Там девки уже ставки делают, как долго ещё ты продержишься. Так что ты уж мне первой скажи.

— Лен, ты о чём вообще?

— Брагин, ну чё ты как неполноценный? Порвала она с тобой или нет? Попёрла из любовников? Ты и так дольше всех продержался.

— Лен, — я кладу ей руку на плечо. — Дуры девки твои. Ну как им такое вообще в голову пришло? Я же несовершеннолетний. У нас с Ириной Викторовной исключительно деловые отношения. Она мой наставник.

Ленка всхохатывает:

— Точно, наставник.

— Елена, — говорю я с пафосной горечью. — Как ты можешь! Думать такое обо мне, человеке знающем размер твоей груди!

Она заходится в смехе.

— Что происходит? — строго спрашивает Новицкая, неожиданно заглядывая к нам. — Трусики примеряете?

Иванова моментально делается бледной, как покойник. Второй залёт, повторное посягательство на любимую игрушку начальницы. Есть от чего впасть в панику.

— Иванова, зайди-ка ко мне в кабинет, — говорит Ирина Викторовна. — После того, как закончишь с Брагиным, конечно. Не буду вам мешать.

Она поворачивается и уходит. Смех, да и только.

Иванова, то краснея, то бледнея, бежит к первому секретарю, а я — к Куренкову, чтобы передать ему время и место встречи, назначенное Цветом.

— Оперативно, — кивает он. — Днём только с тобой поговорили и уже результат. Молодец.

— Утром в газете, вечером в куплете, — отвечаю я и лечу дальше.

Как белка в колесе, честное слово. Несусь в бар. Народу много, давно такого не видел. Богатые джентльмены и юные охотницы на крупную дичь, любительницы обеспеченного брака. Ну что же, надеюсь господа незаконные предприниматели, взяточники и высокооплачиваемые шахтёры захотят пустить пыль в глаза юным нимфам и накидают баблишка Лидии в сейф.

— Егор, — вдруг окликают меня.

Я поворачиваюсь к столику у окна и вижу двух симпатичных девушек.

— Прив-е-е-т! — радостно восклицает одна из них. — Ты как здесь?

Это Таня, рыжеволосая медсестра.

— Ого, Танюша, вот это встреча! — радостно отвечаю я. — Привет. Сто лет тебя не видел. Радость-то какая.

— Конечно, не видел. Не заходил, вот и не видел. А я все глазоньки проглядела, стоя у окна. Ты куда пропал? На школьниц переключился?

Я присаживаюсь за их столик. Танина подружка, миловидная брюнеточка одного с ней возраста смотрит на меня с удивлением. Не стыкуется у неё в голове этот разговор и мой более, чем юный возраст.

— Знакомься, — говорит Таня, — это Тоня.

— Серьёзно? — улыбаюсь я. — То есть вы Таня и Тоня? Прямо, как название книги. Хотел бы я такую книгу написать, честное слово. Таня и Тоня. Ну что же, мне очень приятно, Тоня, с вами познакомиться.

Та кивает, ничего не говорит и вопросительно смотрит на Таню.

— Не выйдет, — со смехом отвечает Таня. — Про Тоню точно не получится. У неё есть жених и там всё серьёзно. Так что, Егорушка, шансов у тебя ноль и кроме меня ты никому не нужен.

— Жаль, — удручённо киваю я. — А я уж размечтался. Лето, жара, Прованс, Лазурка, домик в тени каштанов, бассейн и мы втроём, коротаем время в беседке на закрытой от посторонних глаз территории.

— Ну, Провансом можно было бы и Тоню уговорить, — хохочет Таня.

Они уже выпили по какому-то сильнодействующему коктейлю и теперь пребывают в приподнятом настроении. Вернее, Таня пребывает, а Тоня ещё на подходе.

— И чем вы занимаетесь, Тоня? — спрашиваю я.

— Тем же, чем и я, — отвечает за неё Таня. — И даже там же, где и я. Тоня ведёт лечебную физкультуру в нашей поликлинике.

— Прекрасная работа, — говорю я. — Благородная.

— А ещё мы сегодня сдали квалификационный экзамен и стали массажистками. Так что, обращайся, если что.

— Какие вы невероятные. Красивые и умелые. Очень хочу попасть к вам на массаж. Обеим сразу.

— Ах, тебе одного специалиста недостаточно? — шуточно хмурится Таня.

— Как известно две руки хорошо, а четыре лучше.

— Две головы, — поправляет Тоня.

— Два носа, — усмехаюсь я, — четыре глаза.

— Два рта! — хохочет Таня.

— Прошу заметить, — ухмыляюсь я, — не я это предложил.

— И где же ваш жених, Тоня? — спрашиваю я.

— Он на работе, — отвечает Таня. — У него очень ответственная работа. Он милиционер.

— Неужто? — восхищаюсь я. — И когда свадьба? Успеем до неё в Прованс сгонять?

— Нет, — сообщает Таня. — Свадьба через месяц уже.

— Весьма горестное известие, — вздыхаю я. — Для нас, разумеется. Для вас, надо полагать, оно радостное.

— Велика радость, — пожимает плечами Таня, — так рано свободу терять. И главное, фамилию. Сейчас она Сухостоева, а после свадьбы станет Суходоева. Шило на мыло.

Ого…

— То есть ваш будущий супруг милиционер Суходоев? И где он служит?

— В Центральном РОВД, — говорит Таня за свою немногословную подругу.

Так-так-так-так-так-так-так… Интересная картина вырисовывается. Маслом.

— Девочки, а хотите я вас на ужин приглашу, здесь в «Солнечном»? Тут очень неплохо готовят чахохбили и антрекоты просто объедение.

— Нет, сегодня никак, — с сожалением отвечает Таня. — Давай завтра. И вообще, ты когда придёшь?

— Если честно, я пару раз приходил, но тебя не оказывалось на месте. Поэтому, я обязательно приду снова, когда узнаю твоё рабочее расписание.

Она объясняет мне по каким дням и в какую смену работает, и я обещаю появиться в ближайшее время.

Поболтав ещё немного, я говорю, что мне нужно решить пару деловых вопросов, прощаюсь с девушками и иду за ширму.

— Ах ты ж кобель! — встречает меня Лида.

— И я соскучился, — заявляю я и, крепко сжав в объятиях, целую её в шею. — Привет, чекистка, как делишки?

— Прекрати немедленно, — вырывается она.

— Знаешь, чем хорошо в стране советов жить? — спрашиваю я и тут же сам отвечаю. — Никакого наказания за харрасмент.

Сто процентов, она не знает этого слова. Руку даю на отсечение. Но это и неважно.

— Прошу прощения, — раздаётся вдруг позади меня скучный голос Альберта. — Простите, что помешал, но я хочу вам кое-что сказать.

Я поворачиваюсь к нему.

— Здравствуйте, Альберт Эдуардович.

— Да. Так вот, хотел сказать, что, прошу покорно унести все свои вещи до конца недели и прекратить принимать ставки.