17. Эх мальчики да вы налетчики

— Так мы вроде этот момент уже обсудили, — говорю я пожимая плечами. — Вы же знаете, мы с Лидой люди подневольные. Нет, значит нет, но мне нужно, чтобы это подтвердил мой босс.

— Да меня, — криво усмехается Алик, — не особо теребит, чего тебе там нужно. Я твои проблемы решать не имею возможности. И желания тоже. С понедельника у нас здесь ремонт начинается.

— Так, что тут ремонтировать? У вас и так всё с иголочки. Зачем зря деньги палить?

— Это в трест ресторанов, пожалуйста. Там интересуйся. Я сказал, ты услышал.

— А сколько будет ремонт длиться?

— К Олимпиаде откроемся, — кивает он и разворачивается, чтобы вернуться к себе.

— Так у вас за это время, — бросаю я ему в спину, — ни одного клиента не останется.

Он останавливается, не поворачиваясь.

— Мы же просто так сидеть не будем, — продолжаю я. Если вы нас отсюда выпинываете, нам придётся подыскивать что-то другое. Вернее, открывать своё. Странный вы товарищ, Альберт Эдуардович. Так хоть что-то капало, а теперь вообще ничего не будет. Ещё и своего лишитесь.

Он оборачивается и смотрит, как Голлум, или кто там за волшебным кольцом охотился. В общем, глаза злые, рожа сморщенная, вроде и жалкий, а вцепится в горло, не отдерёшь. Прошипев что-то вроде «это мы ещё посмотрим» он убирается за стойку. Хрен поймёшь его.

— Как он себя вёл в моё отсутствие, не задирал тебя? — спрашиваю у Лиды.

— Да вот так же примерно, как сейчас и вёл. Странный он тип и обозлённый какой-то.

— А где Ширяй?

— Юра что ли? Сказал на пять минут надо отойти.

— Давно?

— Около часа назад. Да ладно, Егор, всё равно ставок мало пока.

— Но деньги-то он в полном объёме хочет? Значит и работать надо так же.

Мы болтаем о делах. Проходит, ещё около получаса, когда, наконец, появляется Юра Ширяев.

— Юрок, ты где пропадал? Другую работу нашёл? Получше этой?

Он тушуется и пытается всё сгладить, перевести на шутку.

— Да ладно, Егор, чё ты как класснуха, в натуре? Мне надо было Пистону бабки отнести, долг отдать. Меня всего-то полчасика не было.

— Юра, ты может ещё не успел заметить, но здесь, — я обвожу рукой вокруг себя, — кругом угроза. Здесь всё враждебно, как на «Неукротимой планете», понимаешь? Я тебе дам почитать, тебе понравится, Гарри Гаррисон написал. Так вот, всё очень серьёзно. Лиду уже отсюда похищали. Сюда могут прийти различные уроды. Они могут быть агрессивно настроенными из-за проигрыша или у них на работе проблемы, или жена изменяет. Ты понимаешь меня? Ты в туалет и то вместе с ней должен ходить, даже если зал совершенно пустой. А ты минимально полтора часа отсутствовал. Я буду вычитать у тебя из зарплаты штрафы за такие дела. На первый раз прощу, но в следующий раз сразу червонец минус. Я очень серьёзен. Пойми меня, пожалуйста.

— Ну ладно, Егорыч, чё ты в самом деле. Я же разик всего.

— Вот, пусть и будет только разик.

— Лида не против была, — бычится Ширяй.

— Лида, может, и не против, поскольку она девушка добрая и отзывчивая, но твой работодатель — это я. Так что, за мной решающее слово. И я его тебе сказал.

— Да понял я, понял.

— Ну и хорошо.

— Только это. Альберт не разрешает в зале сидеть, за ширму гонит.

— Вот козлина, — качаю я головой. — Ладно терпите, не долго осталось, со следующей недели будем в другом месте.

Место это, правда, найти ещё надо. У Алика клиенты прикормленные. Его — к нам идут, наши — к нему. Чего вот человеку неймётся? Амбиции, гордыня и… Хрен знает что ещё. Жадность, наверное.

По пути домой мысли мои перескакивают с личных качеств Альберта и нового места для тотализатора, казино и бара на странности со старшим лейтенантом Суходоевым, готовящим вендетту всего МВД за поруганную честь начальника областного управления Троекурова. И вендетта эта выливается в дело о превышении пределов необходимой обороны.

Немного странно, что две такие разные девушки в ближайшее время собираются выйти замуж за одного и того же милиционера. Даже если он в тайне от партии придерживается мормонских традиций, советский закон не даст ему возможности их соблюдать.

Да, странное дело. Довольно трудно предположить, что в одном не самом большом отделе одновременно работает два старших лейтенанта с одинаковой, причём не самой распространённой, фамилией Суходоев. Поэтому я делаю вывод о его моральных качествах. Многоженец. Хренов.

Но всё равно странно. Что-то здесь не так. Не похож он на афериста…Что-то не так… Надо как-то его прижать. Я ведь хотел на него через Иванову надавить. Поставить её на грань увольнения. Слабый, конечно, рычаг, но всё-таки. А теперь что получается? Двоих девок увольнять? Ерунда какая-то.

В общем, и тебя вылечат, и тебя вылечат, и меня тоже вылечат. Классика жанра. Ладно, подумаем и разузнаем, что к чему. Я вот к Платонычу не успел сегодня, а это плохо. Я подхожу к телефонной будке и набираю его номер.

— Егор? — вместо «алло» говорит он, и голос его звучит тревожно.

— Да, дядя Юра! — как можно жизнерадостнее восклицаю я. — Привет с рижского взморья!

— Ты где пропал-то? — с облегчением спрашивает Большак. — Я тебя жду-жду.

— Да, блин, не смог сегодня, не вышло. Меня тут закрутило не по-детски. Еле вырвался. Цвет к себе увёз опять.

— Всё нормально?

— Да, думаю, теперь всё нормально будет. Вроде разрулил я. Там кент один, я про него говорил, зуб на меня точит, непонятно почему. Вернее, понятно, конечно. Расскажу при встрече.

— Ладно, главное, что всё хорошо.

— Да вроде бы…

— Ну давай тогда завтра приходи днём. Часа в два сможешь? Я к себе приеду специально с тобой пообщаться.

— Лады, дядя Юра, замётано.

Я захожу домой и натыкаюсь на Раджу. Он сердито поскуливает и энергично машет хвостом.

— С собакой гулять? — кричу я.

— Уафф, — глухо подтверждает он.

— Да, — откликается мама, — мы его не выводили.

— Бедный Радж. Ну пойдём, побродим по дворам…

Выйдя утром из дома, замечаю Рыбкину, пересекающую двор. Странно, не дождалась меня, вроде я вовремя сегодня. Ну, ладно, догонять не буду. Думал, прямо тут подарить ей духи, но теперь, в школе или потом как-нибудь…

В классе подхожу к Серёгам. Они что-то обсуждают и смеются.

— Здорово, пацаны.

— О, Егор. Привет. Где пропадал все каникулы, занятой ты наш?

— В очереди стоял в «Мелодии». Вы слышали, что там «Дип Пёрпл» продают?

— Ага и «АС/ДС», — отвечает со смехом Серёга. — Но это только в честь первого апреля, да? Думал, я сейчас подорвусь и побегу?

— Вот какой неверующий, — качаю я головой. — Ладно, держи, так и быть. Себе брал, но решил, тебе нужнее.

Я достаю из сумки пласт, привезённый из Риги и протягиваю ему.

— Нифига себе… Чё, правда в «Мелодии»?

— Ага, — улыбаюсь я. — На полке стоит, рядом с «АС/ДС».

— Не, ты правда или придуриваешься? Капец, ты чё такой-то, скажи в натуре.

— Надо было бы тебя в магаз отправить, но видишь, какой я добрый. Цени. Короче, дарю тебе, помни меня. Это я из Риги привёз специально для тебя.

— Спасибо, Егорыч, — прочувственно отвечает он и достаёт пласт из конверта.

Он внимательно его рассматривает и удовлетворённо кивает:

— Ну, ты друган. Новьё ведь.

— Фирменных не было, но чехословацкий тоже ведь неплохо? — уточняю я.

— Отлично просто. Спасибо большое. Пошли ко мне после уроков заценим?

— Не, Серый, не могу, сорян. Я бы с радостью, но уже пообещал там одному чуваку. Давай потом как-нибудь.

Он делает недовольную гримасу, а я подхожу к Рыбкиной.

— Наташ, — улыбаюсь я, — привет.

Она сидит за партой, склонившись над учебником. Услышав меня, она поднимает голову, бросает короткий взгляд и возвращается к книге.

— Привет, — произносит себе под нос.

— У тебя вся спина белая, — говорю я.

Она не реагирует.

— Слушай, — не сдаюсь я. — У меня для тебя подарок.

— Зачем? — спрашивает она и снова поднимает голову.

— Ну, ты посмотри и сама реши, зачем тебе это.

Я кладу перед ней маленький пакетик из тонкой бумаги. Из него выглядывает коробочка с духами.

— Мне не нужно, — говорит Рыбкина и, встав из-за стола отходит к группе девчонок, стоящих у доски и хихикающих.

Вот тебе раз. Что происходит? Надеюсь, не то что я думаю… Иначе, придётся с этим что-то делать.

— Слышь, Егорыч, — шепчет мне Серёга. — Я её в последние несколько дней постоянно с Фрицем видел.

— С каким ещё Фрицем? — удивляюсь я.

— Ну, ё-моё, с Фрицем, Женьком Михаэлисом из Политеха. Ты чё, не помнишь, здоровый такой лось, борец что ли или боксёр. Короче, он на втором курсе на горном учится.

— Да? И где ты их видел?

— На улице видел, у Драмтеатра, шли под ручку. А ещё в кафе «Льдинка» на Советском. Мы с Серым ходили мороженого трескать. Заходим и они такие сидят, ни на кого не смотрят, смеются… Ты чё? Всё нормально?

Я улыбаюсь. Нормально, конечно, ну а как же? Ещё как нормально! Радость-то какая. Наконец, её заинтересовал ещё кто-то кроме меня. И ей теперь хорошо и мне спокойнее.

— А он хоть ничего пацан? — спрашиваю я.

— Ну, так. Ты чё, забыл, как он тебя отп***ил два года назад?

— Забыл, ага. Я ж не злопамятный.

— Ну, ты даёшь, — качает головой Серёга. — Резкий он чересчур. Как понос. Но девки за ним бегают. Так ты не расстроился что ли?

— Блин, нет конечно. Я только обрадовался за них. Честное слово.

Серёга смотрит с недоумением и явно желает спросить что-то ещё, но раздаётся звонок и мы усаживаемся за парты. А я действительно радуюсь, что проблема так удачно решилась сама собой и теперь не нужно ломать голову, что делать с Рыбкиной и её любовью.

Но… Радуюсь-то я радуюсь, да вот только почему-то на самом деле мне нерадостно. Странно, но в груди будто ком застревает, и показное веселье испаряется, оказавшись вдруг ненастоящим. А то, что настоящее, обволакивает сердце холодным тугим киселём и сдавливает, сдавливает, сдавливает… Какого хрена!

Я вырываю лист бумаги и пишу записку: «Наташ, надо поговорить». Складываю из неё самолётик и, когда учитель отворачивается, кидаю ей на парту. Она, не глядя в мою сторону, разворачивает мой листок и быстро читает. Потом оборачивается ко мне и отрицательно качает головой.

Ну, ёлки… По спине прокатывается холодок. Правда? Она правда отказывается говорить со мной? Кажется, да…

После урока она выпархивает из класса вместе с другими девочками и в мою сторону не смотрит. А духи «Дзинтарс» остаются лежать на парте. Она даже не глянула, что я ей подарил. Ладно. Отставить смятение. Это просто с непривычки. Я привык, что она всегда вьётся вокруг меня, а это… Это лишь уязвлённое самолюбие. Да, точно. Ничего больше.

После школы я бегу к Платонычу. Не сразу. Сначала вырываюсь из когтей Крикунова:

— Нет, Андрей Михайлович. Сегодня точно нет. Даже и не заикайтесь ни о каких заседаниях. Давайте без меня. В конце концов, заслужил я хотя бы один отгул за ваше триумфальное возвращение в большой Комсомол?

— Брагин!

— Я уже пятьдесят лет Брагин! Я всё сказал. Останемся друзьями, а не врагами. Вам же лучше будет.

Кажется, по моему настрою он понимает, что сегодня лучше меня отпустить. Так что вырвавшись из его рук я бегу к Большаку. Он дома. Дожидается меня.

— Дядя Юра, это тебе, — протягиваю я ему бутылку бальзама.

— О! — говорит он. — Спасибо. Он у меня хорошо идёт с кофе. Хочешь попробовать?

После вчерашнего от одной мысли об алкоголе меня передёргивает.

— Нет-нет, спасибо, — отказываюсь я. — Уже пробовал. Не моё. Мне просто кофе, если можно.

— Можно, отчего ж нельзя…

Большак наливает мне полную чашку, и я с удовольствием прихлёбываю чёрную ароматную жидкость из кружки. На столе появляются деликатесы. Копчёности, солёности, импортная ветчина в треугольной банке и прочие изыски. Я вообще-то наше исконное люблю, но не привередничаю и ем, что дают.

— Ну давай, — говорит Платоныч, и я даю.

От начала и до конца. И даже ещё дальше, чем до конца, описывая вчерашние события.

— Исключительные у тебя, Егор, способности находить приключения на свою пятую точку, — качает головой Большак. — Это ж надо так. Что этому Сергачу неймётся. Чего надо? Он и так злой на нас, а ты ему ещё и предъяву кинул, стукачом назвал…

— Ну, так сегодня Цвет получит… нет, уже получил доказательства и всё, Пеша Богданович, адиас.

— Не торопись прощаться, — качает головой Платоныч. — С урками никогда не знаешь чего они решат. У них в головах совершенно не логика царица.

— А что? Или кто?

— Неизвестно. Всякая хренотень. Короче, что-то тревожно мне. Нужно сейчас быть особенно осторожным. И родителей аккуратно предупреди, чтобы в оба смотрели. Скажи им что-нибудь, придумай.

— Ну ладно. А как там с Облпотребсоюзом?

— Свершилось, — улыбается он. — Я официально председатель. Переехал с Советского на Советский. Только теперь ближе к заводу.

— Блин! И молчит!

— Не успел ещё рассказать. Давай с тобой сначала закончим. Сегодня мне звонил Маркусс. Контейнер уже в Союзе.

— Контейнер? Один? И в него всё вошло?

— Ну а что, двадцати-футовый, он как вагон здоровый. Одним даже удобнее. Надо только его поймать теперь, а то Спорткультторг уже от меня отдалился, как ты понимаешь.

— Да, это точно, не хотелось бы зевнуть. Но быстро, молодец Марта, оперативно сработала, а говорила, две недели.

— Молодец, да. Теперь через пару недель уже здесь может быть. Но я хотел спросить, какого хрена, Егор? Зачем ты разливочную линию купил? Это же вышка, без вариантов!

— Юрий Платоныч, у нас самый гуманный суд в мире, ты не знал?

— Ага, знал. Рокотову скажи об этом и Файнбергу.

— Между прочим, им не за алкашку вышку дали. Так что мы и так с тобой снисхождения не получим, поверь. Выходит, хуже нам от разлива не станет. Зато… вот, погляди…

Я достаю из сумки конверт, и вытаскиваю из него четыре этикетки. Виски, бренди, ром и джин. Все марки элитные. Этикеточки яркие, красивые, напечатанные на качественной бумаге.

— Ну как? Не захотелось тут же выпить? По виски я с Мартой договорился, будут разные этикетки. Вот где баблос! Вот, что нас вознесёт до небес! Особенно, когда Меченый сухой закон объявит. Будем с тобой бутлегерами, дядя Юра. Однажды на диком Востоке. Меня, кстати, сегодня твой Альберт турнул из бара. Говорит, на ремонт закрывается. Значит нам нужна альтернатива. Людям же куда-то идти надо? Надо. Вот мы их и переманим к себе. Предложим им формат закрытого элитного клуба. А когда ассортимент социалистических напитков пополним вот этими импортными нектарами, от нас уже никто и не уйдёт. Надо только рецептуру подобрать.

— Ну ты поищи пока в интернете, или как он там у вас называется.

— Да ладно, Юрий Платоныч.

Я встаю и подхожу к книжному шкафу. Достаю томик Салтыкова-Щедрина, просматриваю содержание и ищу «Современную идиллию». Потом листаю в поисках нужного фрагмента.

— Чего ты там ищешь? — сердится Большак.

— Сейчас-сейчас… Вот, нашёл. Все рецепты давно написаны. Будем брать примеры из классиков.

«В основание каждого сорта вина берётся подлинная бочка из-под подлинного вина. В эту подлинную бочку наливаются, в определённой пропорции, астраханский чихирь и вода. … Когда разбавленный чихирь провоняет от бочки надлежащим запахом, тогда приступают к сдабриванию его. На бочку вливается ведро спирта, и затем, смотря по свойству выделываемого вина: на мадеру — столько-то патоки, на малагу — дёгтя, на рейнвейн — сахарного свинца и т. д. Эту смесь мешают до тех пор, пока она не сделается однородною, и потом закупоривают. Когда вино отстоится, приходит хозяин или главный приказчик и сортирует. Плюнет один раз — выйдет просто мадера (цена 40 к.); плюнет два раза — выйдет цвеймадера (цена от 40 коп. до рубля)…».

— Ну, и так далее, — смеюсь я. — Смысл понятен, да?

— Удивляюсь я тебе, Егор, — качает головой Платоныч. — Что за легкомыслие! Надо ведь перегонку будет налаживать. А на это персонал нужен. А персонал же понимает что к чему. Это не колбаса, которую они делают спокойно и не знают, где левак, а где всё по закону. Тут же, ясно дело, палёнка.

— Контрафакт, — соглашаюсь я. — Да, с персоналом всегда нелегко. Но нам много не нужно. Подберём надёжных людей. Родственников проверенных соратников. Это не так трудно. Нужны помещения.

— Помещения нужны. Транспортные схемы нужно отладить, сбыт. Думаешь в одном казино ты всё сможешь реализовывать?

— В двух, — поправляю я. – ещё Новосиб. А за ним и Екат. И Казань.

— Екат — это Свердловск что ли?

— Он, дядя Юра, он.

— Не знаю, Егор. Мне кажется мы должны принимать решения солидарно, а не так. Придумал что-то и сделал, никого не спрашивая. А я потом выкручивайся. Хрень какая-то. Мне это не нравится.

— Согласен, дядя Юра, но ситуация была такой, что посоветоваться невозможно было. Не пошёл бы я на главпочтамт рассуждать по незащищённой линии о подпольном алко-производстве, правда же?

— Правда, — машет рукой Платоныч.

— А решение нужно было немедленно принимать. Цена больно хорошая. Двадцатка всего.

Он машет рукой, мол, теперь-то уж что, дело ведь сделано.

— Есть у меня место для казино, — сообщает он.

— Серьёзно?! Ну это же круто! Что за место?

— На стадионе. В трибуне, прямо напротив Альберта.

— Вот его жаба задушит, — смеюсь я.

— Задушит-задушит. Директор мой кореш, вот я у него и попросил помощи. Там несколько залов. Но нужно будет придумать прикрытие. Иначе любая комиссия сразу накроет. Что-то профильное. Секцию там какую-то, не знаю. Надо думать.

— ЛФК, лечебную физкультуру! — восклицаю я. — Точно! Оздоровительная гимнастика, массаж ну и ещё чего-нибудь придумаем. У меня уже есть две медсестры. Одна из них Таня, помнишь, нас с тобой выхаживала? И вполне будет понятно, почему там неспортивный народ тусуется. Это же не спорт высоких достижений, а реабилитация.

— Ну, так идея не плохая, только обычно ЛФК в больницах бывает, а тут стадион всё-таки. Но за основу взять можно. Завтра можно будет глянуть. Ты как?

— Я за, — показываю я оттопыренный большой палец.

— Ну, и отлично. Позвони мне часов в двенадцать и я скажу время, когда пойдём.

— Оке.

Потом разговор переходит на его назначение. Он рассказывает все подробности, а затем мы обсуждаем перспективы, возможности и ближайшие планы. А после всего этого я иду домой. Решаю пройтись пешком, чтобы не толкаться в общественном транспорте и заодно подумать о делах.

Но о делах не думается. Сначала мысли перескакивают на встречу Куренкова и Цвета и на слова Платоныча о подлости блатных, в чём я и сам за свою жизнь неоднократно убеждался. А потом незаметно перекидываются на Рыбкину, и всю оставшуюся дорогу я почему-то думаю о ней и о внезапно появившемся на горизонте Фрице.

Честно говоря, всё это как-то странно. Слишком быстро она перекинулась с меня на этого Женька. Неужели она из тех девочек, которые так остро желают любви, что, в принципе, не особо разбирают, кому её дарить? Я таких встречал в своей жизни. В ранней молодости, конечно… Не знаю, она мне такой не казалась… Ну, значит ошибся. От ошибок никто не застрахован.

Никто… Но от понимания этого не становится легче, и заноза, засевшая в сердце ещё в школе, ноет и не даёт покоя. Хотя, я всеми силами пытаюсь убедить себя, что так для всех будет лучше.

Придя домой, я раздеваюсь и включаю чайник.

— Сейчас попью чайку, — сообщаю я Раджу и тогда пойдём, внепланово погуляем.

Но до чайника я добраться не успеваю, потому что раздаётся телефонный звонок. В трубке звучит уже знакомый голос доверенного человека Цвета, который перезванивает, чтобы подтвердить встречу.

— Выходи к подъезду, — приказывает он мне. — Через пять минут тачка подъедет.

Ну что же, заодно узнаю, как прошла встреча. Я снова надеваю куртку и выхожу на улицу. Та же самая «шестёрка», на которой я уже ездил, стоит у подъезда, и с теми же самыми шестёрками. И мы снова едем на другой берег, но не к Цвету. Выехав из города, мы едем вдоль реки и минут через пятнадцать сворачиваем в сторону деревни Журавли.

— Цвет сказал, — оборачивается ко мне водитель, — чтобы ты пасть вообще не разевал, сидел молча. Вкурил?

Я киваю.

Проехав мимо дачных домиков, водитель направляет машину к самому краю деревни. Мы подъезжаем к большому кирпичному дому и останавливаемся у металлических ворот. Он коротко сигналит. Ворота приоткрываются и в образовавшуюся щель выглядывает обритая голова. Потом она втягивается обратно, и через мгновение ворота раскрываются. Мы въезжаем во двор, покрытый протаявшим почерневшим снегом.

Интересно, чей дом? Красный кирпич и примитивные архитектурные излишества намекают на стиль «Цыганский барон», бардак во дворе укрепляет меня в этой мысли. Мы выходим из машины и идём в… баню, ну куда же ещё. Из трубы идёт чёрный угольный дым. Да и пахнет горящим углём.

Проходим предбанник и попадаем в довольно просторную комнату с деревянным столом и лавками. Стены бревенчатые, янтарно-жёлтого цвета. Здесь довольно жарко и влажно. За столом сидят распаренные мужики в простынях. Точно древнеримские патриции в тогах.

Я замечал, кстати, рассматривая бюсты римских деятелей, что часто рожи у них, как у наших уголовников. Так что сходство было бы полным, если бы не брёвна стен, большие пивные кружки на столе и сухая изломанная и изодранная вобла. И ещё наколки, покрывающие тела. Они явно не латинского происхождения.

Во главе стола сидит Пеша Богданович, справа и слева от него другие урки. Я знаю только одного из них, Парашютиста. Рожи у всех красные, распаренные, с бисером испарины. Пахнет прелой берёзовой листвой и кислым пивом.

«Эх мальчики, да вы налётчики,

Кошелёчки, кошельки да кошелёчечки,

Э-эх, дела бедовые, бабки дармовые…

Раньше были фраера, а теперь блатные»…

Умеет Миша Шуфутинский атмосферу сделать. Его хриплый голос скоблит душу, придаёт тревоги и неуюта…

С другой стороны стола, напротив Сергача сидит Паша Цвет. Он единственный здесь, кроме меня, разумеется, не в простыне. На нём спортивный костюм. Лицо злое. На меня не смотрит. Собственно, на меня никто не смотрит, все взгляды обращены на Цвета.

Мои конвоиры, доставив меня, удаляются в предбанник.

— Паша, — важно говорит Сергач, — ты вор уважаемый и авторитетный. Никто из здесь сидящих с этим спорить не будет.

Урки подтверждают его слова кивками голов.

— Но, — продолжает Пеша, — человек ты молодой, увлекающийся разной шнягой. Тебя смутить — раз плюнуть. Никто тебя не обвиняет, что ты не разглядел этого крысёныша. Так что просто прислушайся к старшим и опытным корешам, не менее авторитетным, между прочим, чем ты. Он молодого Джагу сдал? Сдал. Каху с Рыжим сдал? Сдал. Киргиза подставил? Подставил и тоже сдал. Алика, нашего дружбана развёл? Развёл. Джангира уделал? Да. Он и Кениньша сдал мусорам. И через кого теперь дела делать? Сдал и подвёл всё так, что ему шарабан отстрелили. Ну давайте подождём, пока он всех нас отымеет и мусорам отдаст. Мы этого хотим? Нет. Не хотим же, братья?

Все качают головами. Сергач отхлёбывает из кружки и облизывает с губ пену.

— И, наконец, он про меня что сказал? Что я легашам стучу? Ну давай, хорёк, — обращает-таки он на меня свой мутный взгляд. — Буробь дальше. На глотку решил взять? На понт? Чё, язык в очко спрятал? Так мы тебе прочистим щас и то, и другое. Всё? Отзвонился? За слова ответ надо держать, али не слыхал такое правило?

— Кончать его да и все дела, — говорит Парашютист, вскользь глянув на меня и переключая внимание на воблу.

— Кончать! — возвышают свои голоса присутствующие. — Кончай его Цвет!

Цвет глотает всё это молча.

— Решать, конечно, тебе — продолжает Сергач, — но, как видишь, все уважаемые люди города меня поддерживают.

Он мерзко ухмыляется и снова отпивает из кружки. Цвет ничего не говорит и поднимается из-за стола.

— Смотри, не здесь только, — усмехается Пеша. — Там, за угляркой у меня «бойня» подготовлена, всё плёнкой закрыто. Ну, ты понял, да? И чтобы здесь тело не оставляли. Вывези куда-нибудь по-тихому. А плёнку сожги. И всё будет абгемахт.

Какой-то неожиданный поворот. У меня даже опора под ногами становится неустойчивой. Это какого хрена вообще? И как так быстро всё изменилось, что из тявкающего шакала Сергач вдруг превратился в грозного Шерхана?

То есть выходит, Куренков ничего Цвету не передал? Никаких доказательств? А может, это Цвет передумал и не пошёл на встречу? Или сходил и передумал уже после встречи? Боюсь, спросить об этом возможности не будет.

Альберт, похоже, заранее знал, чем всё обернётся, раз так резко себя повёл. А у Платоныча чуйка, что надо. Надо к нему прислушиваться повнимательнее в другой раз. Ага… С того света что ли прислушиваться? Ладно, зато, узнаю, будет ли дана ещё одна жизнь… Но, вообще-то не смешно… Нихрена не смешно.

Сердце моментально разгоняется а мозг судорожно соображает, что предпринять. Так-так-так… Кровь приливает к голове, и в ушах раздаётся колокольный звон. Почти погребальный. Набат…

Цвет скользит по мне пустым, холодным и совершенно безразличным взглядом. Как у той гиены из зоопарка. Безразличный холодный огонь. Всё равно ты сдохнешь, как бы говорит она, а я приду и сожру твои кишки…

— Топор, — коротко бросает Цвет и достаёт пистолет.

На его зов появляются мои конвоиры, те что привезли сюда. Они тоже со стволами. Твою же мамочку! С голыми руками на пулю-дуру не попрёшь! Мля… И встали грамотно, не скаканёшь на них. Но на «бойне» скакать будет поздно… И здесь никак. Японский городовой! Где же моё чутьё было?!! Привык всех побеждать, самонадеянный баран... Так, успокойся, соберись…

Дыхание делается коротким и частым, а сердце того и гляди выскочит наружу. Спокойно… спокойно… спокойно…

— Пошёл, — тускло и холодно говорит Паша Цвет и поднимает руку с пистолетом.