18. От разногласий сердцу грустно

Не понял… Топор тоже вытягивает руку с пистолетом и, шагая вперёд, отодвигает меня в сторону. Всё происходит, как в замедленном фильме. Цвет и двое его подручных встают в линию, направляя оружие в сторону стола. Я замечаю их глаза, будто выхваченные крупным планом. Сосредоточенные и лишённые эмоций.

Хмурые лица, сдвинутые брови. Киборги, машины для убийства. Зато с противоположной стороны эмоции бьют через край. Распаренные патриции, как дельфины, медленно выныривают из-за стола, расплёскивая пиво, точно морские волны.

«Теперь расплачиваться поздно,Посмотри на эти звёзды, посмотри на это небоВзглядом, б**дь, тверёзым,Посмотри на это море — видишь это всё в последний раз»…

Звуки песни в моей голове растягиваются так же, как и вся окружающая действительность и теряют всю игривость, превращаясь в обвинительный приговор. И в этот момент раздаётся первый выстрел.

Из ствола, как из сопла ракеты «Восток» вырывается огонь, очищающий и разящий. Вмиг пространство и время сжимаются и из желейной растянутости возвращаются в привычное состояние. За первым выстрелом следует второй, третий, четвёртый, а потом ещё, ещё и ещё. Три ТТ работают как «Катюши», посылая разящее пламя в живые человеческие тела.

Простыни окрашиваются алым цветом и на глазах превращаются из белых флагов перемирия в красные знамёна вечной борьбы. При каждом попадании они взрываются маленькой вспышкой брызг, ошмётками человеческой плоти и кровавыми фонтанчиками возмездия.

«Веди, Будённый, нас смелее в бой! Пусть гром гремит! Пускай пожар кругом! Пожар кругом!» — Вот что надо петь, а не «кончай её Сэмен». Ну, да ладно.

Вой и грохот смолкают, и поверженные растерзанные трупы уплывают в Тартар по кровавой реке Стикс. Образно говоря. На самом деле, они просто сползают под деревянный стол забрызганный кровью и кусочками их же мозгов.

Но не все из присутствующих оказываются сражёнными свинцовым дождём. Трое из них с совершенно ошалевшими лицами остаются нетронутыми. Это Пеша Богданович, Парашютист и ещё один чел, которого я не знаю.

Цвет берёт кожаную папку, лежащую на столе, взбирается на этот стол и сбросив ногой остатки пиршества, прямо по столу подходит перепуганным и похожим на привидения, забрызганные красной краской, троим выжившим счастливчикам.

— Парашютист, — очень спокойно говорит Цвет присаживаясь на корточки на краю стола и раскрывая папку. — Посмотри вот на эти бумаги. И вы тоже.

Он, как ни в чём не бывало, делает приглашающий жест рукой. Мол, давайте, пацаны, не стесняйтесь, подтягивайтесь.

Всем им неимоверно трудно сосредоточиться после произошедшего, но они пытаются выглядеть крутыми ребятами и крепкими орешками.

— Ты же хотел посмотреть доказательства, Сергач, — продолжает Цвет, — ну так смотри. Вот показания агента Бузони Пеши Богдановича. Вот протокол допроса и личная подпись. А вот донесение о сходняке. Вот ещё тоже интересный документик. А вот тут целая пачка таких.

— Это-это-это… — часто повторяет Сергач. — Это фальшак... Кидняк… Подстава... Ты сам слепил…

Сергач делает знак и Топор прерывает некачественную шипящую запись Розенбаума и вставляет в магнитофон другую кассету. Комната наполняется голосом Пеши Богдановича. Здесь к качеству не придерёшься. Поэтому все присутствующие прекрасно слышат, как Сергач сдаёт своих корешей, собирающихся ограбить магазин.

— Нет! — кричит он. — Это не то. Я специально пургу гнал, левак сливал! Вы чё! Волки позорные! Да я! Да вы!

И всё в том же духе. Впрочем, продолжается это не долго. Не обращая внимания на слова и вопли Сергача, Цвет снова поднимает руку с зажатым в ней пистолетом, и нажимает на спусковой крючок.

— Парашютист, — говорит он, — ты видел, он крыса. Стучал легашам. Да ещё на меня наезжать пытался. Пидор. Так что я в своём праве. Да?

— Конечно, Цвет, — кивает тот. — Как скажешь.

— Хорошо, — он тоже кивает. — Вот эти остальные под тебя копали. Так что будешь должен. Ладно, шучу, от тебя дождёшься. Продолжай спокойно работать. Мне твоего не надо, я не беспредельщик. У нас с тобой всё ровно. Так ведь?

Тот молча кивает.

— Огонёк, ну а ты, — поворачивается Паша ко второму уцелевшему, — теперь подо мной. Завтра утром со своими пацанами, не всеми, конечно, чтоб был в «Кавказской кухне». И поскольку Жид тоже нас оставил, отдаю его территорию тебе.

— Погоди, чё-то я не… — начинает было Парашютист, но встретившись взглядом с Цветом, вмиг затухает.

— И вот ещё что, — добавляет Паша Цвет и показывает на меня пальцем. — Если кто на этого пацанчика наедет, будет лично со мной разбираться. Всем скажите.

Огонёк и Парашютист идут одеваться, а топор заносит канистру и щедро поливает всё бензином. Из бани он выходит последним, когда огонь уже во всю пылает. Как терминатор в небезызвестном фильме он выходит из пламени и идёт в дом. А мы с Цветом двигаем к его «Волге». За рулём сидит тот бритый чувак, что открывал ворота.

Пеша Богданович всё. Можно вздохнуть полной грудью. Почти. Надо ещё разобраться с брачным аферистом Суходоевым.

— Мы, кажется, помещение нормальное нашли, — сообщаю я Цвету, когда мы возвращаемся в город.

— А старое чем плохо?

— Во-первых, оно по размеру не подходит. Ведь нам нужно хотя бы два зала. Во-вторых, Альберт реально загибается, палки в колёса вставляет, душнит вечно. Короче, лучше, от него держаться подальше. Я вот не знаю только как он будет реагировать, когда поймёт, что его клиентура к нам ушла. Возможно, будет стучать.

— Да он и сейчас стучит, наверное. Решим мы с ним, не кипишуй. Он под Сергачом был, а теперь ему и деться некуда. Не к Парашютисту же идти. Тот его выпотрошит в ноль.

— Так ментам тоже не понравится, что поток иссяк, начнут его долбить, он и капнет на нас.

— Я тебе говорю, решим, — раздражается Цвет.

— Ну ладно, — пожимаю я плечами.

— Вот что тебе скажу. Ты молодец, что не обгадился сегодня. Но то, что было, забудь. Вернее, помни, как предостережение и урок, но забудь, как реальное событие. И Ромке ничего об этом не говори. Если скажешь, я узнаю, понял?

— Понял да, это мне объяснять не надо.

— Ну и хорошо, раз не надо, — кивает Цвет.

— Контейнер, кстати, уже пересёк границу, — сообщаю я. — Теперь ждём прибытия. Возможно недели через две уже у нас окажется. Точнее сказать никто не может. В среднем, от двух до восьми недель.

Цвет кивает, но ничего не говорит.

— А что тебе Рома предложил, можешь сказать? — спрашиваю я.

— Может и скажу. Потом, — отвечает он.

На следующий день Рыбкина продолжает жалить своей отчуждённостью и мне, прошедшему вчерашнее кровавое побоище, тем не менее, по-прежнему не по себе от её демонстративного игнора. Вот, то-то и оно, что демонстративного.

Если бы она действительно серьёзно увлеклась тем парнем, Фрицем, или как там его, ей бы не было нужды так явно демонстрировать своё равнодушие по отношению ко мне. Значит это всего лишь демонстрация… Но это не точно. Хрен их разберёшь, женщин этих, особенно в столь юном возрасте. Мда…

После школы я мчусь на стадион. Прихожу чуть раньше Большака и стою в сторонке, наблюдая, ходит ли кто-нибудь через эти двери. Вообще на стадионе работает куча спортивных секций и здесь довольно большой движ. Но вот в «наши» двери никто не заходит, если я, конечно, ничего не перепутал и стою именно там, где нужно.

Вскоре появляется Платоныч. Двери я всё-таки не перепутал. Мы стоим и ждём, когда они откроются. Проходит минут десять, за которые я успеваю рассказать о вчерашних событиях. Он только головой качает.

— Ох, Егор Андреич, опасно ты играешь, постоянно на грани фола. Тебе что, адреналина не хватает? Почему ты всегда в эпицентре взрыва? Если где-то что-то происходит, там обязательно ты. При нашем-то деле нужно быть тише воды, ниже травы, а ты прямо в каждой бочке побывать хочешь. И в каждой девке, кстати.

— Не знаю, дядя Юра Платонович. Натура такая дурацкая. Возможно, навёрстываю всё, что пропустил в своё время. Как говорят на поминках, он так торопился жить. Ты же и сам наверное уже понял, хоть и моложе меня на десяточку, что жизнь слишком быстро проносится. Вот ты в школе, бегаешь за девчонкой с косичками, а вот ты уже на приёме у уролога, и он пихает тебе палец в задний проход. И, вроде даже ойкнуть не успел, а уже ползёшь, шаркая ногами и опираешься на палочку. Понимаешь мою мысль? Или ты ещё слишком молод для этого?

Я вздыхаю и смотрю в синее апрельское небо. Сегодня солнечно, и припекает уже по-весеннему. Снег протаял и лежит мокрыми кочками на чёрном от талой воды асфальте. Птицы орут, обалдев от предчувствия весны. И я тоже предчувствую новую весну. Весну своей жизни. И откуда во мне столько пафоса?

— Можешь со мной на Предзаводской съездить? — спрашиваю я. — Не сейчас, а когда-нибудь. Потом, когда время будет или настроение. Одному как-то не по себе. Страшно даже.

— А там-то что?

— Там — я…

— В смысле? Не понял тебя…

— Ну… там я настоящий. Егор Добров, семи лет отроду. Первоклассник. И там родители мои и бабушка. Повидаться хочу…

Он долго молчит, но потом отвечает:

— Ладно… Съезжу, конечно.

Мы опять замолкаем.

— А почему сейчас? — спрашивает Платоныч.

— Не знаю. Накатило что-то. Ещё в Риге. У меня там дед двоюродный живёт. Я пришёл к его дому и ноги сами понесли дальше, на четвёртый этаж. Но его не оказалось на месте. Жалею теперь.

— Тоскуешь по своим?

— Не знаю даже. Ведь там, в моём мире их давно уже нет в живых, и я с этим смирился. А здесь они молоды и полны сил. Боюсь прийти и узнать, что это не они, а какие-нибудь совсем другие люди…

Большая двустворчатая дверь открывается прерывая своим скрипом мою внезапную меланхолию. Оттуда выглядывает моложавый мужичок в спортивном костюме. От спортсмена, впрочем, он отличается внушительным плотным животом и густыми седыми усами.

— Юрик, привет, заходи.

— Физкульт-привет, Григорьич.

— Здравствуйте, — подхожу и я.

— Это кто, сын что ли? — радостно спрашивает Григорьич.

— Нет, — мрачнеет Большак. — Племянник. Но он мне, как сын. Егор.

Хотел бы я ему заменить сына, но он чувствует, что я старше его. А может и не чувствует.

— Ну, здравствуй, Егор, — улыбается седоусый спортсмен. — Я Павел Григорьевич Ахтырский, директор этой махины.

Так и хочется спросить: «Павел Григорьевич, а вы что, мячик проглотили?»

Помещения мне нравятся. Во-первых, вход будет только наш. Отлично, никто посторонний сновать не будет. От входа наверх ведёт лестница, причём выглядит она достаточно прилично. Внизу под лестницей есть подвал со складами. Но там лежит какое-то старое оборудование и инвентарь. Они не востребованы, поэтому никто туда не ходит.

На первом этаже большой холл и несколько дверей. Там тоже склады, которые можно будет в случае необходимости освободить. Но пока не нужно. Одна дверь ведёт в большой зал. Из него можно попасть в две раздевалки с приличными санузлами, душем, шкафами. Всё норм.

То есть прямо в этом зале запускаем секцию лечебной гимнастики или что-нибудь в этом духе, подумаем ещё как назвать. Инструкторов устраиваем на работу на стадионе с минимальной зарплатой и проводим настоящие занятия. Нужно будет какие-нибудь тренажёры современные поставить. Надеюсь, связи в Спорткультторге у Платоныча ещё останутся. Тут же сделаем и секцию какой-нибудь борьбы, можно даже самбо. В соседнем помещении.

Из зала ведут двери в два небольших кабинета. Можно будет сделать массаж. Вообще круто. Прямо отлично. Из этого же зала ведёт дверь в другой зал, поменьше. За ним ещё один и ещё один. Из последнего можно в экстренных случаях выйти в другой подъезд, что может оказаться полезным. Если нужно будет делать ноги.

И здесь можно будет сделать вип-зал для игры по-крупному. В предыдущем — рулетку, покер, блек-джек и бар. Бар только для игроков. Так что, кто хочет просто выпить, пожалуйста — к Альберту.

Ставки на спорт будем принимать тут же. В общем развернуться можно. И очень даже неплохо развернуться.

— Сколько он за всё это хочет, — спрашиваю я, когда мы с Платонычем уходим.

— Тысячу в месяц и процент.

— Какой процент?

— Какой-нибудь небольшой, но стабильный. Размер мы не обсуждали, но думаю, проблем не будет. Договоримся. Сам подумай, сколько сможешь ему предложить.

— Хорошо, — киваю я. — Когда поедем по области владения осматривать?

— Завтра начну, но тебя, извини, пока брать с собой не буду. Иначе начнутся пересуды какие-нибудь. Нам это совсем ни к чему.

— Да, согласен. Я просто думаю, где нам найти место под производство и под каким видом его организовать. Кстати, дядя Юра, есть у тебя кто-то на ликёро-водочном заводе? Спирт лучше покупать наверное, чем самим гнать? Или как?

— Ну, Егор, заварил кашу, а сам ничего не продумал. Не знаю, где теперь чего брать.

— Нужны бочки дубовые для виски.

— Хочешь по семь лет выдерживать в Славонском дубе?

— Ясно, пытаешься дать мне понять, насколько я был не прав, когда покупал линию? — усмехаюсь я. — Придётся идти в областную библиотеку и изучить вопросы самогоноварения.

Он качает головой, а я посмеиваюсь.

— Юрий Платоныч, так есть кто на ЛВЗ?

— Есть.

— Кто?

— Технолог.

— Йаху-у-у! Ну, значит живём, правильно? Придётся Облпотребсоюзу открывать производство соков и компотов, я думаю. И небольшой экспериментальный цех. Я правильно соображаю?

— Придётся пока обождать, Егор. Я там человек новый, ко мне сейчас будут пристально приглядываться. Так что надо сначала себя зарекомендовать. А потом уже творчеством заниматься.

— Ну, значит, на ЛВЗ будем начинать? Там кругом тайга, кстати. Можно и это фактор использовать. Уйти в леса и варить там. Воспользуемся методами Эскобара. Крутой чувак был. То есть ещё есть. К концу этого года он, кстати, будет контролировать восемьдесят процентов мирового рынка кокса. Не слабо, да?

— Ну, мы его методами, пожалуй, пользоваться не станем. Колбаса — это, всё-таки, не наркотик.

— Можно спирты виноградные из Армении или Грузии покупать. Вроде как для ЛВЗ. А вот для рома и виски придётся самим производить... Или… Ну да, ту же «Пшеничную» можно за основу брать для виски.

Поговорив ещё немного, мы прощаемся. Большак уезжает на работу, а я иду к Куренкову. Хочу обсудить с ним последние события. И, может быть, варианты организации предприятия, хотя, пока это преждевременно. О контрафактном алкоголе пока знаем только мы с Платонычем, но, боюсь, без посторонней помощи нам будет очень трудно. Впрочем Куренкова не оказывается на месте, и из КГБ я двигаю в сторону дома.

Сегодня на обед у меня рассольник. С перловочкой с солёным огурчкиком и копчёностями, ммм… прелесть. Фирменный мамин рецепт. Времени уже дофига, так что ем я с большой страстью и в больших же количествах.

Да, наверное действительно надо сходить в библиотеку. Вряд ли, конечно там будет промышленная схема для получения самогона. Но дистилляцию повторить не помешает. Ректификация ещё существует… Это я помню, но подробности — нет. В общем, нужно разобраться.

С ромом, например, всё понятно. Наши чешские друзья до сих пор имеют свои местные сорта рома, официально изготавливаемые из обычного зернового спирта и карамели. Ну, может быть, ещё каких-то специй…

Надо посмотреть, кстати, что это за Фриц… Мысли сами собой от рома и виски перекидываются на Рыбкину. И в груди поселяется неприятная тревога. Какого хрена! Вот именно! Какого хрена, вообще!

Чтобы отвлечься от этих глупостей, я всё-таки двигаю в библиотеку. Заполняю формуляры, предъявляю паспорт, но этого оказывается недостаточно, нужно ещё поставить печать в школе. Это, конечно, несложно, да вот только сегодня уже не выйдет. А будет ли у меня время завтра, чтобы посидеть в библиотеке? Я не уверен. Не знаю.

Возвращаюсь домой и иду гулять с Раджой. В последнее время я уделял мало времени прогулкам с ним, и он у меня засиделся. Поэтому сегодня ударно навёрстываю всё, упущенное. Гуляем мы долго и оба устаём, как собаки.

Когда возвращаемся с прогулки, родители уже пришли с работы. Они, кажется, тоже уже отвыкли от того, что я могу оказаться вечером дома. Мы садимся за стол и все вместе едим их диетическую еду.

Потом я заваливаюсь с книгой на диван, намереваясь почитать, но внезапно срубаюсь и проваливаюсь в черноту сна. Просыпаюсь от резкого неприятного звука.

— Егор, возьми трубку, — кричит из спальни мама.

Я медленно сползаю с дивана и так же медленно подхожу к телефону.

— Алло…

Сначала я не понимаю, что происходит, но, прислушавшись начинаю различать голос.

— Наташ, это ты что ли? — спрашиваю я, напрягая слух.

— Да, — слышу я в ответ и соображаю, что она говорит шёпотом.

— Ты почему шепчешь? — удивляюсь я. — Ты не хочешь, чтобы тебя слышали?

— Да.

— Где ты?

— Я в ДК Строителей, — отвечает она и я слышу в её голосе испуг.

— С кем ты там, с Фрицем?

Она пару секунд мешкает с ответом, но потом произносит:

— Да… Егор, пожалуйста… забери меня отсюда.

— Сейчас приду, — мгновенно отвечаю я. — Где ты там?

— Я заперлась в кабинете администратора… — она неожиданно всхлипывает. — Он хочет меня… изнасиловать.

Сердце запекается. Вот же чуйка моя...

В это время в трубке раздаётся стук и громкие нечленораздельные возгласы.

— Я не могу больше говорить, — шепчет она и опускает трубку на рычаг.