20. Внеплановая экскурсия

Он смотрит на меня маленькими, красными и заплывшими после вчерашнего глазками, злыми, как лазерные прицелы. Опухший, разбалансированный и явно находящийся не в самой лучшей форме, как физически, так и душевно.

— Пошли, — хрипит он. — Быстро!

— В одних трусах что ли? Дай хоть одеться.

— Две минуты! Засекаю время!

О какой. Строгий отец. Нетерпеливый, надо же. Водки надо меньше кушать, и дочка целее будет… Я быстро одеваюсь. Двух минут мне, кстати, вполне хватает. Родители выходят из спальни.

— Ты куда опять? — спрашивает мама.

— Что за шум был? — добавляет отец.

— Да это дядя Гена пришёл, — объясняю я. — Мы с ним договорились погулять сутреца. Поспорили вчера, кто больше на турнике подтянется. Раджа, пошли!

Выходим из подъезда.

— Ко мне пойдём! — требует дядя Гена.

— Домой что ли? При Наташке хочешь говорить? Давай здесь уже.

Он зло поджимает губы, словно готовится послать меня на три буквы.

— Тогда в опорный пункт, — принимает он решение. — Рассказывай.

— Чего рассказывать-то? Поди и так всё знаешь уже.

— Ты давай мне тут… — и он рассыпает жемчуг своего словарного запаса, конструируя невероятно утончённые и мощные по внутреннему содержанию формы.

— Ого, — кручу я головой. — Ну, ты даёшь, дядь Ген. Мастер Йода просто.

— И йода и касторки. Рассказывай давай, пока без протокола, чтоб я знал о чём речь идёт.

Ну я и рассказываю. Собственно, как есть, без купюр и недомолвок, с документальной точностью.

— И Юрка с тобой был?

— Был, — киваю я. — Прибежал дщерь твою освобождать.

— Смотри-ка, а я думал, он мудила последний.

— Нормальный парень, надёжный.

— Ладно, хер с ним, парень твой меня не е*ёт. Почему ментов не вызвали и заяву не написали? Моя заартачилась?

— А что им предъявишь? Объяснения в любви?

— Ты ох*ел что ли, Брагин? — его прямо колотит.

— Дядя Гена, ты успокойся, ничего ж не было. Не успел этот хер ничего сделать.

— Откуда знаешь? Он же без штанов был и Наташка вся изорвана. Сам говоришь.

— Так, — я останавливаюсь и поворачиваю его к себе.

Блин, не хватало только, чтоб его сейчас кондратий хватил. Вон губы синие и дышит прерывисто.

— Дядя Гена, цела Наташка. Мы успели с Юркой. Успокойся, тебе говорю. Во-первых, она сама мне сказала, что ничего ещё не было. Во-вторых, она в трусах была. В-третьих, штаны у Фрица были расстёгнуты, но не спущены. В-четвёртых, никаких следов крови ни на белье, ни на ногах тоже не было.

— А ты чё прям рассмотрел всё? Следак, мля…

— Да, я всё рассмотрел самым тщательным образом. Ну… насколько позволяли приличия.

Он замирает, пожирая меня глазами, пытаясь проникнуть мне прямо в голову, а потом вдруг расслабляется и даже будто плывёт немного, как боксёр после нокдауна. Ужас и отчаяние, прятавшиеся за злостью и агрессивностью отступают и вмиг испаряются, а глаза теплеют и даже увлажняются.

— Брагин… — он то поджимает, то отпускает свои жёсткие губы, будто не в силах с ними справиться. — Ну… ну… ну, Брагин…

И вдруг совершенно неожиданно задаёт мне такую затрещину, что я едва удерживаюсь на ногах, а из глаз, как в мультиках, вылетают звёздочки и носятся вокруг головы.

— Э! Ты чё творишь! — возмущённо восклицаю я и радуюсь, что Раджа этого не видит, иначе кому-то из них двоих пришлось бы прощаться с жизнью.

— Это ж она из-за тебя подлеца с этим ган***ом связалась. Заморочил девке голову.

— Так всё ж по твоим заветам делаю, — развожу я руками.

Он сжимает кулак и подносит к моему носу:

— Чуешь, чем пахнет?!

— Водкой, дядя Гена, водкой. Не нажрался бы ты вчера, этих козлов упаковали бы, а так пришлось самосуд вершить. С риском для жизни, между прочим.

— Ничего, сегодня упакуем. Пошли напишешь всё. Показания дашь.

— Ага, сейчас, бегу уже. Нет, Геннадий Аркадьевич, никаких показаний. Я им носы переломал и бейцы в кисель взбил, а гражданину Евгению Михаэлису ещё морду в пол вбил и нож для разрезания бумаги в жопу воткнул. Меня и так твои коллеги прессуют по превышению за Джагу ещё, а ты хочешь, чтобы я сам на себя телегу накатал. Если решишь этому уроду яйца отрезать, я с тобой, а если писать чего, извиняй, меня там не было. Вон, родители подтвердят, я весь вечер дома сидел.

Он кривится и морщится, но понимает, что я прав.

— А кто там тебя жучит? Артюшкина же ушли…

— Артюшкина ушли, ну, так мир не без добрых людей. Суходоев теперь меня поджимает. Весь правильный такой, как заноза в одном месте. И рожа кислая, будто лимон съел.

— Знаю я его, — кивает Гена, — та ещё скотина. На кривой козе не подъедешь. И чё, прям за горло схватил?

— Схватил. Говорит, свидетель у него есть и показания все записаны, что я Джагу гасил, когда тот уже нож бросил и убегал. То есть он был безоружный и не сопротивлялся, а я, варвар и убивец, его жестоко избивал до состояния невменоса и частичной утраты дееспособности.

— Ну хочешь, я напишу, что он напал на тебя, а ты отбивался?

— Конечно, хочу. Надо Трыню ещё под это дело подтянуть. Наташку трогать не буду, но мать попрошу, наверное… Не знаю, короче.

— Сделаю, — кивает Рыбкин.

— Дядь Ген, а ты его нормально знаешь? Суходоева этого.

— Да, так, общались пару раз. Чмо. Мне он не нравится, и я ему тоже.

— А у него брата или какого другого родственника в органах нет случайно? А то тут две невесты у одного жениха появились.

Я рассказываю суть проблемы.

— Бляха-муха! — крутит головой участковый. — Прям Труффальдино из Бергамо. Хренота какая-то. Я сегодня на Пушкина буду, зайду в ЗАГС, спрошу там у девчонок, что к чему, есть заявления или нет. Ты точно не перепутал?

— Да как перепутать-то? Одна говорит, что её жених из Центрального РОВД, а вторая — что с Красной.

— Етить-колотить — бурчит Гена и пожимает плечами.

— Слышь, Егорка, ладно, за леща прости и… спасибо за Наташку. Хороший ты вроде парень. И почему у меня девка а не пацан? Это сколько нервóв надо, чтоб её на ноги поставить. Чё у ней в голове только?

— Да ладно, дядя Гена, не чужие же люди, в конце концов. За что благодарить-то? Возраст такой у неё. Переходный. Вот пройдёт и всё наладится.

— Больно ты умный, наладится. Когда наладится-то? Когда я в гроб сойду? Раз умный такой возьми да женись. Сам говоришь, не чужие.

Говоря это он заглядывает мне в глаза, смотрит пытливо, будто действительно надеется, что я скажу, что мол, ладно, давай жениться.

— Дядь Ген, так нам восемнадцати нет ещё, — отвечаю я со смехом.

— Тебе всё смехуёчки, хиханьки да хаханьки. Справку сделаем, что беременна, разрешают в экстренных случаях до восемнадцати расписываться.

— Блин, ну ты даёшь, — говорю я и смех сам собой обрывается. — Ладно, пойду я, вроде всё обсудили уже. А то мне в школу надо. Наташка-то пойдёт сегодня?

— Куда там, — машет рукой Геннадий. — Сидит под одеялом, слёзы льёт. Травма у ней видишь ли, психологическая. Нехер было жопой крутить перед уродами. Ты это, раз он тебя знает, мстить будет. Имей в виду. Бляха… Как зацепить-то его? Мне б только зацепочку, а уж я бы его размотал на пятнашку.

— Ну, сказать по правде, он ведь это дело постоянно там прокручивает. Я так думаю. Не одну девчонку он на том диванчике оприходовал. Не люблю я таких уродов, поэтому если нужна будет помощь, рассчитывай на меня. Я хочу туда Баранова подослать, чтобы он батю его, Фрица этого то есть, за жопу схватил. Думаю, с этой дискотекой они мутят чего-нибудь. Билеты, ансамбли, концерты. Что-нибудь да найдётся.

— Вот, молодец, посылай. Я тоже помозгую. Всё, пошёл я. Хоть успокоился маленько… Знаешь, Егорка, ты сильно изменился за последнее время. Раньше был рохля, ни рыба, ни мясо. Я к тебе как к подружке Наташкиной относился. А сейчас гляжу и узнать не могу. Прям отличный ты парень.

Он замолкает и смотрит куда-то в пространство, словно сам только сейчас и осознаёт смысл своих собственных слов.

— Ну, — пожимаю я плечами, — время идёт, надо и взрослеть когда-то. Не всё же в рохлях числиться. Дядь Ген, я вот сказать хотел, ты с водочкой завязывай Печень-то одна человеку даётся, не забывай.

— Ты это, — вздёргивается он. — Поучи ещё! Нос не дорос. Ага. Не учи учёного, поешь… кое-чего толчёного.

Жениться, значит, дорос, а совет мудрый дать — нет? Я усмехаюсь и иду прямо к Рыбкиной. Вместе с Раджой. Она смотрит в глазок и спрашивает через дверь:

— Чего?

— Открывай! — требую я, но она не соглашается и лишь после угрозы уйти и не возвращаться приоткрывает щёлочку.

— Я в школу не иду, — заявляет она.

— Да пусти ты, или хочешь, чтобы весь подъезд был в курсе наших дел?

Этот аргумент её убеждает. Она делает шаг назад и даёт нам с Раджем войти.

— Привет Раджа, — вздыхает она. — Чего, Егор? Чего ты от меня хочешь?

— Чай хочу с вареньем. Наливай давай.

От неожиданности или от наглости и необоснованности требований глаза её делаются огромными и возмущёнными. Одеяло, закутавшись в которое она стоит, сползает с головы, и мне открываются её спутанные каштановые волосы и чуть пожелтевшая и припухшая щека.

— Не смотри! — сердито говорит Наташка.

— Ладно, не буду, — соглашаюсь я, — хотя именно за этим я и пришёл. Правильно, что не идёшь. Отлежись сегодня. Голова не болит у тебя, не подташнивает?

— Нет. Ладно уж, раз увидел, проходи. Напою тебя чаем.

Она шлёпает босыми ногами на кухню, бросив одеяло в кресло и оставаясь в тонкой ночнушке. Я невольно ей любуюсь. Кобель. Она тебе в дочери годится, к тому же в поздние. Хороша Наташа, да не наша… Хотя стоит только головой кивнуть и будет наша. Максимально наша…

Она наливает мне чай ставит варенье, достаёт из холодильника молоко и масло. Режет батон и сама садится за стол наискосок от меня.

— Ты не думай, — говорит она, с аппетитом откусывая хлеб с маслом. — Я этому уроду про тебя ничего не говорила, он врал всё.

Я не отвечаю и смотрю, как она кусает бутерброд и жуёт, слегка перемазавшись вареньем.

— Не веришь? — горестно затихает она.

— Верю, конечно, и даже ни капли не сомневаюсь. И не сомневался. Забудь ты его, выбрось из головы. Он и волоска твоего не стоит.

Я сижу с ней ещё минут десять, а потом встаю из-за стола. Ей хотелось бы, чтобы я посидел ещё, но нужно в школу. Пора, в общем.

После школы я собираюсь к Куренкову. Он один из краеугольных камней моей башни. Без него ничего и начинать не стоит. Сначала ненадолго встречусь с Лидой, а потом к нему. Но, как обычно, на моём пути возникает Крикунов.

— Андрей… — хмуро говорю я и делаю паузу, — …Михайлович. Чего опять? У вас каждый день комитет? У нас последняя четверть, экзамены на носу. Дайте мне сосредоточиться на аттестате половой зрелости.

— Ты почему такой дерзкий? — холодно реагирует он.

— Потому что Клеопатра ещё не сбросила меня с обрыва и значит я особенный. Годится такой ответ?

— Молодой хам, — морщится он.

— Не буду отвечать вашей монетой. Просто промолчу.

— А вот это правильно, — кивает Крикунов. — Вообще-то Валя просила передать тебе приглашение на ужин.

— Валя? — переспрашиваю я. — В смысле, Валентина Романовна Куренкова? Первый секретарь райкома? Мне? Мальчишке?

— Сам удивляюсь, — скалит зубы Крикунов.

— Это потому, — отвечаю я, — что в отличие от неё вы неблагодарный. А она благодарная.

— Так, Брагин, — вмиг делается он серьёзным. — Завтра в шесть вечера чтобы был в «Солнечном», ясно?

— Я не понял, это приглашение или приказ? — уточняю я.

— В данном случае это одно и то же. Ясно?

— Ясно. Теперь можно идти?

— Можно, — кивает он.

Ну ладно, а то думал, опять на заседание погонит.

"О, хотя быещёодно заседаниеотносительно искоренения всех заседаний!"

Спасибо за правильные слова, товарищ Маяковский.

Альберт, встречавший меня в последнее время нейтрально-холодно, сегодня выглядит более радушно и встречает нейтрально-приветливо. Вернее, почти приветливо. Ну что же, власть переменилась, нужно и подчинённым меняться. Я так понимаю, он перешёл в непосредственное подчинение к Цвету. Ну что же, так даже проще.

Он снова делает мне кофе. Я плачу за чашку и иду за ширму к Лиде. И Юре. Ладно, пусть тоже слушает, ему это пригодится.

— Значит так, Лида, на чём мы остановились в прошлый раз?

— На рулетке, — пожимает она плечами.

— А на чём именно?

— На стратегии Мартингейла.

— Хорошо. Помнишь её суть?

— Да, помню, но мы договорились, что будем иметь ограничение размера ставки. Поэтому нас это дело особо разорить не сможет.

— Умница, — начинаю говорить я, но меня прерывает Альберт.

— Там милиция пришла, — немного встревоженно говорит он, заглядывая к нам за ширму. — Тебя спрашивают.

— Спасибо, Альберт Эдуардович. Если милиция замечена среди посетителей, значит все меры предосторожности соблюдены идеально.

Это Баранов. У нас тут рандеву. Я заказываю для него две бутылки чешского пива и объясняю суть своей просьбы. Всё просто, нужно внедриться открыто или под прикрытием в ДК Строителей и найти компромат на администратора этого учреждения, чтобы можно его было прищучить. Наверняка, там есть к чему придраться. Ну, и заодно нужно присмотреться к борцам, охотящимся на девушек.

Мы договариваемся о гонораре, и он почтительно исчезает. Что мне в нём нравится, так это азарт. Настоящая подлинная страсть человека, любящего свою профессию. И деньги, конечно же.

Я возвращаюсь к Лиде и продолжаю глубокий и подробный инструктаж. Я хочу, чтобы именно она возглавила работу по игорному направлению. Научится, набьёт руку и первые шишки сначала на двух казино, а потом уже пойдёт дело. Талантов ей не занимать.

Она дерзкая, въедливая, с бульдожьей хваткой. И, надеюсь, преданная. Такая мне и нужна. Пообтешется, оботрётся и станет настоящим профи. Всё, что я рассказываю она подробно записывает в тетрадку.

— Смотри, считай это интимным дневником, который никому нельзя показывать. Договорились?

— Так точно, мой повелитель! — бодро отвечает Лида, а Юрка с неё глаз не сводит.

— Юрик, — окликаю его я.

— А? — вздрагивает он, будто выходя из транса.

— Рот-то прикрой. У вас же рабочие отношения. Смотри, на работе ни-ни.

— Да ну тебя, Егор, — немного смущается он, из чего я делаю вывод, что он потихонечку западает на Лидку.

В кабинете Куренкова меня ожидает сюрприз. Скорее неприятный. За его столом сидит совершенно незнакомый мне мужик в сером унылом костюме.

— Э-э-э… — в нерешительности замираю я.

— Вы к Роману Александровичу? — с улыбкой спрашивает он.

Знаем мы такие улыбочки, с которыми они в зад без мыла залезают.

— Да, — киваю я, — но ничего страшного, я потом приду.

— Да вы проходите-проходите. Присаживайтесь, пожалуйста. Потом может и не наступит уже, кто знает. Жизнь, видите ли, такая непредсказуемая, сегодня есть человек, а завтра уже и нет.

Блин, что-то не нравится мне этот типок… Кто он такой и где Куренков.

— Простите, — хмурюсь я. — А где сейчас Роман Александрович?

— В Москву вызвали, на Лубянку.

— На повышение что ли?

— Ага, точно, на повышение, — говорит он с интонациями Папанова из «Бриллиантовой руки».

Да он и похож на Папанова. Усы, как в фильме, тип лица…

— Итак, молодой человек, — добродушно улыбается он. — С чем пожаловали. Какое у вас дело?

— Да-а-а… — тяну я, — дело… Дело, знаете ли, у меня личное по большей части…

— Личное? — вскидывает он брови. — Как интересно. И часто вы по личным делам ходите в КГБ СССР?

— Не то чтобы… Ну, раза два был…

— Два раза, — понимающе кивает он. — И оба с Куренковым встречались или у вас ещё есть конфиденты в комитете?

— Нет-нет, — качаю я головой и натянуто улыбаюсь. — Пока не обзавёлся.

— Может быть в Москве или других городах? — спрашивает он.

— Нет, к сожалению, нет…

Повисает неловкая пауза. Человек за столом Куренкова строго и внимательно смотрит на меня и не произносит ни слова.

— Ну что же, — наконец, говорю я, — с вашего позволения, я пожалуй пойду. Если увидите Романа Александровича, передавайте ему большой привет.

— Увижу, обязательно увижу, — кивает незнакомец. — Да вы и сами, возможно, его скоро увидите.

Блин, какая-то ситуация крайне нездоровая. Надо валить отсюда поскорее. Узнать про Куренкова, судя по всему, ничего не удастся.

— Но не торопитесь, — продолжает он. — Давайте хотя бы пообщаемся. Мне бы очень хотелось познакомиться с вами поближе.

— Со мной? — удивляюсь я. — Это ещё почему.

— Да, — неопределённо взмахивает он рукой, — потому что вы человек непростой и интересный. Очень интересный.

Твою дивизию! Что это за хренотень.

— Нет, я обычный и совсем безынтересный, — качаю я головой.

— Ну-ну-ну… Не скромничайте. Уж мы то толк в людях знаем. Хорошо знаем.

Я молчу и ничего не говорю, пытаясь сохранять недоумённое выражение, но даётся это нелегко.

— Я всё-таки пойду, — улыбаюсь я. — Мне домой надо, меня родители ждут. И мне, кстати восемнадцати нет ещё.

— Да это неважно. Возраст не имеет значения. Мы ведь здесь не просто так сидим, мы Родину охраняем. Родители поймут. Тем более, папа ваш человек военный, в Анголе воевал, так что он-то точно знает, что такое «надо». Правда?

Я киваю. Как-то мне действительно не до смеха становится. Он меня знает, об отце осведомлён. Блин… С Куренковым я разговаривал утром и он мне подтвердил встречу. И вдруг внезапно улетел в Москву? Ну-ну, на истребителе что ли?

— А как вас зовут, простите? — обращаюсь я к Папанову.

— Я Михаил Михайлович, — холодно улыбается он. — Пока этого достаточно. Мы с тобой, Егор, сделаем так. Я задам тебе пару простых вопросов, а ты честно и откровенно на них ответишь, идёт? А когда ответишь, пойдёшь домой. При условии, что твои ответы меня устроят. Согласен?

— Согласен, — отвечаю я.

— Ну и прекрасно. Тогда ответь мне, пожалуйста, у тебя были половые сношения с Ириной Новицкой?

Чего? Вы охренели что ли? Это что за подстава?

— Нет, конечно, — отвечаю я, не моргнув. — Напоминаю, мне восемнадцати нет ещё.

— Угу, — кивает он. — Следующий вопрос. Ты встречался с сотрудником КГБ Латвии Владимиром Смирновым?

— Не припоминаю такого человека. Думаю, нет. Имя незнакомое.

— Понятно, — кивает Михал Михалыч. — А какова роль Романа Куренкова в деле о смещении начальника областного УВД Генерал-майора Троекурова и второго секретаря обкома Каховского?

— Представления не имею, о чём вы говорите, — отвечаю я.

— Ясно. А как Куренков связан с криминальными группировками? С тем же Цветом?

— Вы мне, Михаил Михайлович, задаёте вопросы, на которые у меня не может быть ответов. Я же ещё школьник.

— Послушай, Егор, — устало улыбается он, а в глазах его читается сочувствие и доброта. — Возможно, ты думаешь, что делаешь Куренкову доброе дело, покрывая его. Или вообще просто поступаешь порядочно, не предаёшь Романа. Но только это всё чушь. Куренков враг. Слышишь меня? Да, он враг, казавшийся милым и хорошим. Но только это было ложью. Он волк в овечьей шкуре. Враг, проникший в самое сердце нашей защиты. Он, как таракан, пробрался в комитет и занимался своей вредоносной вражеской деятельностью. Так что ты не поступаешь хорошо, покрывая его. Выгораживая врага, ты сам становишься врагом. Разве ты враг советскому государству? Ты враг своей Родине, Егор Брагин?

Ипат-Копат. Вот это поворот… Враг ли я своей Родине? Да я её единственная опора. И ещё надежда на спасение. Как так вышло-то? Блииииин!

— Не слышу, — хмурится он.

— Нет, — качаю я головой. — Я не враг. Как я могу быть врагом моей Родине? Она дала мне всё, что у меня есть. Просто я не знаю ответов на ваши вопросы.

— Да, это правда, Родина дала тебе всё, а ты, вместо того чтобы помочь ей, глумишься, как иностранный шпион. Очень плохо, что ты не хочешь помочь своей стране. Очень и очень плохо. Ты пойми, Егор, Родина без тебя обойдётся, а вот ты без неё — нет.

Я молчу.

— Ну что же, — со вздохом говорит он. — Пойдём, я тебе кое-что покажу.

— Что? — хмурюсь я.

— Пойдём-пойдём, увидишь. Тебе понравится, я уверен.

Понравиться сейчас мне может только вид на вашу контору снаружи, со стороны Крытого рынка, например.

Михал Михалыч встаёт и подходит к двери.

— Давай, не робей.

Он открывает дверь и выходит в коридор. Мне приходится подняться и следовать за ним.

— Был у нас на экскурсии когда-нибудь? — спрашивает он.

— Нет, — машу я головой, — не доводилось.

— У нас здесь много всего интересного. Но сегодня посмотришь на наши научные разработки. Они просто невероятные. Помогают нам делать свою работу на очень высоком уровне.

Я шагаю рядом с ним, примеряясь, куда можно ему долбануть, чтобы вырубить. Наверняка, он, гад, владеет всеми теми же приёмами, что и я. Даже большим их количеством. Да он ещё и крупнее меня — выше и тяжелее.

Мы спускаемся на несколько этажей и оказываемся на минус третьем уровне. Поворачиваем от лестницы направо и попадаем в тёмный коридор с низким потолком. Здесь железные двери с глазками, как в тюрьме, и мне это совсем не нравится.

Доходим почти до конца и останавливаемся у одной из дверей. Михалыч достаёт из кармана здоровенный ключ и вставляет в замочную скважину. Дверь со скрипом открывается и мы оказываемся в не очень большой камере.

Посередине стоит стул с подлокотниками, а рядом с ним стол, типа операционного, застланный коричневой клеёнкой. На нём разложена куча ужасающего вида инструментов неясного назначения. С другой стороны кресла я замечаю большой ящик на ножках с большим количеством кнопок и регуляторов и торчащими охапками проводов.

— Присаживайся на стул, — предлагает мне Михал Михалыч.

— Нет-нет, спасибо, — отвечаю я. И так всё хорошо видно.

— Садись-садись, — улыбается он и тут же, совершенно подло и вероломно бьёт в солнечное сплетение.

Я сгибаюсь пополам и он толкает меня в кресло, а потом, пока я ещё не пришёл в себя, он пристёгивает мои руки к подлокотникам широкими кожаными ремнями.

— Не переживай, — подбадривает он меня. — Ответишь правильно на вопросы и пойдёшь домой.