Двадцать четвертая глава

Всю мою жизнь я была уверена, что меня невозможно полюбить. Эта вера шла сквозь меня всегда. Я долго страдала, что папа ушел от нас только поэтому. Как можно любить меня? В свое время мне казалось то, что Женя искренно заинтересовался мной – это чудо. Кому может быть интересна невыразительная и сухая, совершенно обыкновенная я? Обычная. Никчемная. Неловкая. Когда молодой журналист, писатель, написавший к тому моменту уже несколько сценариев, выпускник известного вуза обратил на меня внимание на постановке студенческого спектакля… не могла поверить. Зачем ему обычная и ничего не значащая я? Просто помощница с костюмами девчонкам-красавицам. И придумала себе, будто он так тонко чувствует действительность, так настроен на нерв происходящего, что уловил мое одиночество и тоску, и поэтому не смог пройти мимо… Я долго жила с этим чувством. Гордилась своим мужем. Была счастлива, что Женя выбрал меня из всех знакомых ему красавиц. Старалась создать ему подходящие условия для работы, ограждала от забот по возможности. Мне казалось, что так и надо жить. Что это верно и правильно. Суть женщины – жертвенность и служение. Я находила десятки примеров таких женщин. В истории, в литературе. В мечтах писателей-мужчин позапрошлого века. Только недавно я стала понимать, что старая, потертая куртка тоже верно служит своему хозяину. Только любят не куртку, а человека. И Женя, при всей своей тонкой натуре, человека во мне так и не разглядел, несмотря на все мои старания. Он так и не понял меня. Потому что и не хотел этого делать никогда. Или не мог. Это только кажется, что легко смолчать в ответ на оскорбление или издевку. Так думают лишь те, кто сам никогда не пробовал сдержаться и переработать ярость в своей душе во что-нибудь позитивное. В заботу. В жалость. В понимание. И в голове раздалось маминым голосом: – Как можно быть такой… вечно страдающей? Ты же утопишь всех вокруг в своем унынии… И я вернулась в реальность. Вот сидит передо мной красивый и явно успешный мальчик и говорит мне о своей влюбленности. А я копаюсь в себе и не верю. Не верю, что он влюблен в меня, а не в придуманный и навеянный воспоминаниями его деда образ. – Господи, за столько лет не усвоить элементарного… да кому ты нужна? Такая никчемная! – не унималась мама в моей голове. Я зажмурилась на мгновение, прогоняя образ прочь и проговорила осторожно, открывая глаза и вглядываясь внимательно в Марка, пытаясь сгладить его обиду на свою сложную мать: – Нам сложно судить родителей. Мы не были в их положении на момент принятия непростых решений. Мы можем только любить их. Такими, как они есть. Потому что они родные. Марк моргнул ошеломленно и улыбнулся: – Ты удивительная. Ты знаешь об этом? – Обыкновенная. Это в нашей ментальности, в нашей культуре – быть снисходительными к чужим порокам и заботится о старших, – открестилась от комплимента, не умея принимать их заслуженно и понимая это. – Знаешь, – продолжила, – не так я и хороша. После рождения Егорки, когда ему было около года, я решила найти своего отца. Он ушел от нас и с тех пор не возвращался ни разу. Но на волне счастья материнства, мне захотелось поделиться радостью с ним. Ведь он стал дедом! А это, мне казалось, стоило того, чтобы постараться и принести человеку такое знание. Найти было несложно. Сложно смириться с его отношением. Он не захотел не только встречаться, но и разговаривать со мной. Бросил трубку со словами, что ничего общего не хочет иметь ни со мной, ни с моей матерью, ни с моим выродком. И я ему этих слов простить не смогла. Хотя отец и перезвонил позднее. И извинялся, и просил встречи. Я замолчала. Сделала глоток давно остывшего чая и встала из-за стола. Но Марк заговорил чуть сдавленным тоном, явно перебарывая себя, и я не могла не повернуться к нему, внимательно вглядываясь в красивое лицо. – Она требует денег. Ей нужны. И ради этого, как она считает, я обязан, уговорив деда, продать дачу и отдать ей всю сумму. Потому что я ее сын, и ей уже только этим что-то должен, – глухо проговорил Марк, неотрывно глядя мне в глаза. Я увидела в них и боль, и надежду, и страх. И огромную нежность. Океан невысказанного. Не знаю, кто из нас первый потянулся к другому. Но наши губы встретились, и остальное уже не важно. Мне так хотелось согреть этого взрослого мальчика, укутать его собой, спрятать. Мне хотелось его любить. Хорошо быть взрослой женщиной и понимать свои желания! Неплохо было бы ещё научиться их принимать, но какие наши годы? Я, оторвавшись от вожделенных губ, потянула Марка в спальню, но он с рычанием замотал головой и подхватил меня на руки, утаскивая к себе. В свою берлогу. Я громко смеялась, уворачиваясь от его настойчивых губ, закрывая дверь на замок. Затем теряя тапки на лестнице. Но нам уже было все равно! Я не помню, чтобы меня хоть когда-нибудь накрывало с головой столь острое желание. Жажда. И восторг! Да и вообще с памятью случилось непонятное. Помню горящие глаза надо мной, невозможный жар и яркую, неизбывную потребность в его близости. В обладании им. И ощущение правильности и цельности происходящего. Остальное помню смутно. На всё остальное плевать! Разберемся. Преодолеем!