Тридцать шестая глава

Я не знаю, сколько я так просидела, жалея себя, лелея горькую обиду в сердце и вспоминая своё детство после ухода папы. И когда дошла до мысли, что никому по большому счёту не было до меня дела в своё время, у меня щёлкнул в голове какой-то тумблер, и я ясно представила бушующую маму и моего мальчика перед ней. Что-то страшное и злое поднялось из глубин моего сознания, и я, на волне этого адреналина, ведомая праведным возмущением, не заметила, как проскочила два лестничных пролёта между этажами и дёрнула на себя входную дверь. Влетела на кухню фурией и застала мирную картину завтрака выходного дня. Мама с видом королевы, посещающей нищих подданных, пила чай, держа чашку немного дальше, чем принято, отставленной в сторону. И с милой улыбкой следила, как Егор ест сырники, поливая каждый вначале сметаной, а затем джемом. – Завтракать будешь? – спросила она меня светским тоном, – и усмехнулась. – Нет, спасибо. Я сыта, – ответила и прислонилась к косяку кухонной двери. Меня потряхивало изнутри. Мысли прыгали и не складывались в общую картину. Слишком накрутила я себя. Действительно, не враг же мне родная мать! Не станет ведь она третировать единственного внука? Смысл какой? Постояла немного, приводя расшалившиеся мысли в порядок. Подышала. И проговорила чётко, глядя в усмехающиеся мамины глаза: – Гош, доедай, сполосни руки и поедем, отвезём бабушку домой. – Я, кстати, созвонился с папой и договорился, что вечером поеду к нему, – пробормотал Гошка с набитым ртом. Мама скривилась, поджала губы и, глядя на меня с укоризной, произнесла: – Да уж. Как ни воспитывай, а происхождение и гены не обманешь. Затем резко встала и, обращаясь к Егору, сказала: – Не торопись, милый. Мы с мамой подождём тебя. И прошла царственной походкой мимо меня, вынуждая идти следом за ней. Она, приподняв одну бровь, критически осмотрела мои ободранные комнаты, прошла в спальню и остановилась напротив стены, с которой я никак не могла содрать остатки древних обоев. Мама провела пальцем, повторяя рисунок, и с неожиданной печалью произнесла: – Я помню. Так была обклеена мамина спальня. Потом прошла к окну и, опираясь на подоконник, заговорила: – Вот ты думаешь, я тебе враг? Что я задавила тебя? Она замолчала. Затем хмыкнула и повернулась ко мне. – Отчего тогда я позволила и не мешаю до сих пор тебе совершать собственные глупости? Я ничего не стала отвечать. Тем более мой ответ её не очень интересовал, похоже. – Лиза, с твоим слабым характером, с твоей весьма лабильной психикой брак с Вениамином Борисовичем – идеальное решение! Пойми. Он не будет требовать от тебя многого. Нужно просто аккуратно вписаться в его уже отлаженный годами быт. А ты у нас это умеешь проделывать виртуозно. Просачиваться безынициативно и сидеть ждать, пока ситуация сама собой рассосётся. Почему ты так резко противишься? Объясни. – Мам, я не могу так! Это отвратительно. Это не то, что брак по расчёту, а сделка натуральная! Чем это отличается от продажи себя? – дёрнула я плечом и добавила, скривившись, – он же старый и мерзкий! Как представлю, что вот этими мокрыми губами… так льдом по коже! Фу! – Святые угодники! – выплеснула мама руками, – она не может по расчёту! Дурость какая! В тридцать пять эта фиалка жаждет любви! Фыркнула и, повернувшись резко в мою сторону, зло проговорила: – А про свою брезгливость ты мне расскажи подробнее. Как тебе было с Женькой миловаться после его Жанны? Нормально? Я ахнула, закрывая лицо, а мама добила: – Это ещё нужно постараться такую помойку найти! Мы замолчали. Я повернулась к окну и, прикусив губу, смотрела, как на тополе напротив деловитая ворона обустраивает старое гнездо, перебирая ветки и укрепляя его. Вот к ней подлетела другая, или другой и нежно передал ещё стройматериал. Птица пристраивает веточку, а сама поглядывает на помощника, хорош ли? – Мам. Я сейчас будто очнулась от долгого сна. Вновь начала видеть вокруг себя иную жизнь. Впервые почувствовала весну, представляешь? – заговорила, не поворачиваясь, боясь напороться на усмешку и продолжая, – не надо со мной так, хорошо? Я сама знаю, в каком кошмаре жила. Не стоит мне напоминать. Мама подошла ко мне близко. Стала рядом, задевая плечом. Вздохнула и тихо проговорила: – Так кто тебе запрещает, Лиз? Соглашайся на предложение Вениамина Борисовича и люби себе на здоровье кого хочешь! Будь счастлива, свободна и богата! Я резко повернула к ней лицо и поймала усмешку на её губах. – Твой нынешний любовник ведь не зовёт тебя замуж! – закончила мама и повернулась к двери. – А ремонт твой я одобряю! Давно пора! – проговорила она, выходя из комнаты. В машине мама села позади вместе с Егором, и вначале мы все молчали. Мне неудобно разговаривать при сыне, да и через зеркало не наговориться… Егорка в телефоне копался, а мама смотрела в окно. Но от нас дорога длинная, и мама не выдержала первой: – Егор, а в доме твоего папы совсем не принято пользоваться столовыми приборами? – невинно спросила она. – Не-а, – простодушно ответил Гошка, отрываясь от телефона, и добавил, – Джейн считает, что руками есть модно и практично. – Ага, – мама покачала головой, – как дикари. Вначале этими руками ковырялись не пойми где, а потом за еду схватились, а после ещё и облизали пальцы. Как в племени чумазых. Очень модно быть свиньёй. Из какой помойки твой папа достал это чучело? И что она может понимать в моде? Она же может оценить только моду своего села, – хмыкнула мама и, повернувшись к Егору, продолжила. – Вот представь, например… Даже не знаю… Кто у тебя сейчас кумир? На кого бы ты хотел быть похож? – Даня Лазаренко прикольный, Евгений Баженов тоже… – протянул Гошка. – Как думаешь, эти люди в обществе умеют вести себя за столом? Они едят руками? Жрут, как дикари? – усмехнулась мама. – Ба! Ну ты сравнила! Я не знаю. – А ты представь на минуту. Твоя обожаемая Джейн в ресторане за столом. Сможет она не опозориться? Вести себя так, чтобы другим не было за неё стыдно? – Это называется эпатаж, ба! – Это называется свинство, внук! Чтобы эпатировать, для начала нужно владеть предметом в совершенстве!