Глава 6. «Finita la commedia»

Резкий звук. Ощутимо вздрагиваю, слыша грохот, в испуге зашедшегося, сердца. Темнота. Шторы плотно задернуты. Что происходит вокруг? Сколько времени? Ночи или дня?

С трудом размыкаю ресницы и они снова соединяются под отяжелевшими веками. Отблески света на стене, сливаются в единое неразличимое сияние. Пятно, на котором не способны сфокусироваться глаза. Ноющая, нестерпимая головная боль не позволяет понять, что вокруг происходит. Место, время суток — всё не читаемо. Словно неразборчивый текст. В висках отдается вибрация, словно кто-то поблизости работает с отбойным молоток. И он жутко гудит, свербит, долбит. Всё сразу. Откуда-то сбоку ещё доносятся неразличимые посторонние звуки. Сливаются в единое «громкое месиво», которое уже не выдерживают барабанные перепонки. Голова болит адски! Приходится крепко зажмуриваться, затыкая уши руками и просто молить про себя о том, чтобы кто-то невидимый глазу прекратил эту извращённую пытку!

Воздух спёртый. Тяжёлый. Частые вдохи не позволяют нормально насытиться, получив необходимую дозу. Сознание плывёт, вырывая мимолётные сцены происходящего накануне. Сложно определить было ли это в действительности или является продолжением сна. Отголоском подсознания или воображения. Мучительно тягостного кошмара, оставившего после себя дурное послевкусие.

Перед глазами прибегает момент награждения, вереница бесконечных, бесчисленных разговоров, мимолетный взгляд на часы, крепкие объятия Макса, какие-то обещания фразы… В попытке припомнить что-то более детально, виски прокалывает длинной острой иглой. Динамика писка и шума в ушах усиливается тоже. Хочется взвыть от бессилия пытаясь понять, что вокруг происходит? Стук, сродни барабанной дроби, становится похожим на ритуальную музыку, несущую за собой сплошные несчастья. Накрываюсь с головой одеялом, звучно постанывая:

— Господи, да прекрати ты уже это издевательство!

— Окей. Сейчас…, — доносится со стороны чьё-то сонное, недовольное бурчание.

Движение сбоку. Прижимаю одеяло к груди, с трудом осознавая, что в этой комнате нахожусь не одна. Это ни фантазия и ни галлюцинация. Чьё-то шарканье вокруг и удаляющиеся шаги действительно слышно!

По телу прокатывает ощутимый мандраж, а после и вовсе сковывает спазмом с макушки до пяток. Руки моментально становится ледяными и липкими от пота. Сжимаю кулаки, пытаясь хоть как-то унять панику. Необходимо что-то сказать? Попросить включить свет? Господи, это какое-то недоразумение! Что вообще могло привести меня в подобное состояние? Переутомление, недосып, постоянный стресс? Что ещё способно превратить сознание в чистый лист и добавить в качестве бонусов адскую головную боль и ломоту во всем теле?

Суматошно гоняю в голове мысль о том, чтобы необходимо собрать воедино фрагменты, детали вчерашнего дня, которые сохранились на задворках памяти. Очередной укол боли заставляет взвыть в голос. Мозг хаотично прорисовывает перед глазами обрывки кадров, цитирует громкие голоса, вырубает долбящие басы музыки, зажигает мерцающие софиты, проецирует вокруг кучу посторонних людей, гомон толпы, тосты, рукопожатия, прикосновения, несметное количество алкоголя, образ привлекательного, улыбчивого бармена, что поджигает разноцветные, мерцающие коктейли. Всё это странно переплетается в единое целое. Хотя, по сути, является разрозненными, абсолютно несовместимыми картинками. Будто ты смотришь фильм на сплошной перемотке. При этом, ещё включив его не сначала.

Болезненно морщусь, смутно представляя как на меня способен подействовать алкоголь, учитывая то, что мы не общались с ним более года. В прошлый раз, изрядно пригубив, кажется, я признавалась Максу в любви. В этот… Хорошо бы всё пошло по накатанной.

Усиление шума вокруг. Грохот от падения чего-то на пол. Обрывок чей-то неразборчивой фразы. Виски разрывает новым приступом боли и я безуспешно прошу, сотрясая воздух:

— Пожалуйста, тише.

Скрип металла по полозьям. Зажимаю уши руками, покрываясь слоем мурашек. Зажмуриваюсь от достаточно яркого света, что заливает комнату и бьёт по глазам после открытия штор.

— Давай без сцен, окей? Голова трещит жутко, — в подобие просьбы, протягивает знакомый голос и моё тело, под одеялом, покрывается очередным слоем испарины. Нагое тело, чёрт побери! Кроме постельного белья к нему, ощутимо, ничего больше не липнет! И не сказать же, что в номере жарко…

Под действием дозы адреналина, минуя страх, размыкаю непослушные ресницы, заведомо зная, что увижу перед собой. Его глаза. Ледяным спокойствием смотрящие прямо в душу.

Мои губы предательски дёргаются. Как от пощечины, когда в зоне видимости возникает куратор, голос которого, прежде, (всё же, надеясь, в бреду), ранее приходилось услышать.

— Макс, что он здесь делает? — уточняю, сквозь боль, с долей обречённости. Сильнее вцепляюсь в тяжёлое одеяло и натягиваю его, буквально до шеи.

— Я задаю себе тот же вопрос, — отчеканивает холодом любимый голос. Его обладатель, так и сидит в кресле напротив, не сводя с меня глаз. И нет ни капли расслабленности в позе, что он занимает. Руки обманчиво просто сложены перед собой домиком. Локти, слегка уперты в колени. При этом, кажется, я даже слышу напряжение всех его мышц. Треск натяжения ниток во швах дорогого костюма.

— Я не…, — начинаю несвязно и слова застревают в горле. Нервный спазм не позволяет сглотнуть или вдохнуть в полной мере, образуя ощутимый ком. Виски пронзает очередной иглой, а после и вовсе подкатывает тошнота с которой получается справиться, лишь отвернувшись. Упершись взглядом в вертикальное зеркало, что занимает целую створку шкафа.

— Да-да, она не такая, я сам пришёл. Мосты развели. Закон гостеприимства никто не отменял, — ёрничает наставник, грозя остаться, как минимум без передних зубов…

Мне прежде не приходилось видеть Макса таким: напряжённым, точно хищник перед броском, обманчиво спокойным и, одновременно, сосредоточенным на «своей добыче». Хотелось бы, чтобы этот ледяной взгляд никогда не проходил по моей коже. Не касался взлохмаченных волос, опухшей линии губ, шеи, на которой уже проступили следы от чужих поцелуев, предплечий и рук, что хранят на себе синяки от чрезмерных нажатий пальцев.

Закусываю губы, не способная больше вернуть или же поднять в его сторону взгляд. Та, кто отражается в зеркале, этого не достойна. Его не достойна. И пусть говорят, что для каждого реальность разная. Мировосприятие. И прочие отговорки. Сейчас в зеркале я вижу «её» его глазами. И не хочу быть «ей»… Да только, отныне ни один из нас не способен стереть это изображение из собственной памяти.

Сжимаю челюсти, чтобы не проронить более и звука. Не допустить начала истерики. Не опуститься до оправданий. Каких? Молить на коленях поверить в мою амнезию?! Попрощавшись с гордостью, я б давно валялась у Макса в ногах, уверяя, что меня нагло подставили, оклеветали, да и вообще, это всё явно происки Димки… Да, могла бы. Если бы не верила своим глазам. И ощущению полного опустошения, что тёмным дымом заволакивает сознание.

Не глядя на дрожащую ладонь, машинально пытаюсь стянуть кольцо с пальца. Оно не поддается. Будто в отместку. Заменив собой кандалы, что не снять и не сдвинуть с места.

— Бесполезно. Сидит как влитое, — подтрунивает куратор, проходящий рядом, в поисках разбросанных деталей своего гардероба. — Только камень вниз переворачивается. Всю спину мне им расцарапала.

Поджимаю губы, зажмуриваясь. Глухой звук оповещает о том, что «пружина натянута полностью». Зря он это сказал. Действительно зря. Это очередной приступ бахвальства или же отсутствие инстинкта самосохранения…? Первый стон перекрывает череда быстрых вдохов. Буквально тут же тишину разрывает звучный второй. Мысленно считаю до трёх. Распахиваю ресницы, стараясь не смотреть в сторону. Он заслужил? Скорее да, чем нет. Два удара за мою сломанную жизнь? Не мало ли? Грустно усмехаюсь про себя, понимая, что на равноценный обмен рассчитывать бесполезно. Даже пара сломанных ребер не уравновесит потери.

Наспех собираю вокруг одеяло. Ни взгляда в бок! Всё кончено. Сожалеть буду после. Когда останусь одна. Когда придет осознание. Накроет… На шатающихся ногах иду в сторону ванной. Стараясь не слушать, что происходит вокруг.

— «Благодарю тебя, Боже, за этот шум в ушах, вкупе с болью и барабанящим сердцем! Он оглушает, способствуя чувствовать истинно, аутентично.»

Поворот ручки по часовой. Войти. Плавно закрыть за собой. Вдавить кнопку. И лишь после, секунды спустя, отдышаться. Ощутить пустоту. Не только изнутри, но и снаружи. Позволить скинуть с себя объемный кокон и обессиленно сползти вниз по стене. Не утруждаться в детальном рассматривании своего тела на наличие новых «улик» по делу о стёртой из памяти ночи. Теперь можно свернуться калачиком на полу. У двери, за которой никто не ждёт. Свернуться, точно побитая шавка. И отпустить всё…

Телефон. За это утро он не попался мне на глаза ни разу. А ведь я должна была отписаться. Уточнить о состоянии, самочувствии дочери. И, как, обещала, сообщить Верховцеву о том, что воздушные замки всё-таки пали.

Прикрываю глаза «встречая» очередную картинку: высокий, бритый молодой человек на входе, что ловко прощупывает каждого гостя на наличие техники. Мой аппарат, отправляющийся зип-пакет с номером, что и браслет, который закрепляют на левом запястье. Ощупываю его, не находя материального подтверждения данной визуализации. Ничего нет. Значит аппарат был получен на руки. Вопрос: что случилось с ним после? Риторический. Сродни тому, — как я позволила всему этому случиться со мной этой ночью?

Тихий стук в дверь.

— Пожалуйста, уходи, — прошу отрешённо. На слезы, рыдания просто нет сил. Ранее, я отдала бы жизнь за короткую возможность быть с ним. Вместе. По-настоящему. Рядом. А сейчас, благодарна создателю за то, что нас разделяет хрупкая дверь и стена. И нет необходимости прятать взгляд. Оправдываться. Отпираться.

— Через час нужно выезжать в аэропорт, — его голос доносится ровно, без лишних эмоций. Направленный лишь на одно: максимально прозондировать почву. — Где мне найти твой паспорт, чтобы выкупить билет на более раннее время?

— Пожалуйста. Уходи, — повторяю безжизненно, уткнувшись носом в комок одеяла. — Спасибо за всё. Мне ничего больше не надо.

Укол боли в висках приносит очередную проекцию: звонкий смех, что корежит сознание и барабанные перепонки, яркие, бьющие по глазам, быстро моргающие огни, мужская рука, ниже талии, заметно ниже… Морщусь от боли. Моральной. Физической. Сомневаюсь, что это был Макс и, хотелось бы сомневаться, что это была я.

— У нас были планы на этот день, — выводит пронзительно грустно и я не сдерживаюсь, тонко всхлипывая в ответ. «У нас»… Закусываю губы до боли, сжимаю кулаки, впиваясь ногтями под кожу. Всё что угодно, лишь бы не дать себе разреветься. «Нас» не было, не будет и нет. Чья вина?

— Макс, прошу, уходи, — заявляю, стараясь, чтобы голос звучал без надрыва. — Я хотела бы… Очень хотела бы, чтобы перед тобой была та, с кем ты обсуждал все эти планы на жизнь. Но, увы, не могу вспомнить где вчера вечером мы с ней разминулись.

— И что будет дальше? — выводит резонно. А я автоматически заменяют «будет» на «делать» и перед глазами возникает образ Верховцева, подмигивающий с укором, типа, «жизнь — это не череда приятных событий… Расслабься, какой толк сейчас рыпаться?»

— Ты уедешь сегодня, — констатирую сухо. — Уйдешь с головой в работу. Закончишь дела. Всё будет хорошо. Ты же знаешь, что я всегда для тебя только этого прошу и желаю…

Долгое молчание прерывается слабым ударом о дверь, будто он незначительно задел её, или же через чур облокотился. Я не слышу его голоса, но чувствую, что он всё ещё рядом. И то, что он остаётся сейчас в разы хуже громогласного ухода со звучным хлопком. Его решение обязывает меня к чему-то: выйти, взглянуть в глаза, поговорить… В противовес я молчу. Лежу, свернувшись калачиком и подгоняю секунды. Время сделает всё за меня. Расставит нужное по местам и обезболит раны.

— Я ждал твоего появления до двух, пока охрана настоятельно не попросила на выход из самого отеля, а не только из-под двери номера…

— Уходи. Не делай больнее ни мне, ни себе, — перебиваю повышением голоса его попытку ещё что-то сказать. — Я вечно порчу тебе жизнь. Не хочу быть причиной ещё и потери работы!

— Беда, ты не права, — доносится горестно тихое.

— А ты не объективен, — парирую с грустью. Всё могло быть иначе. Сколько раз подряд? Всё могло быть не так.

— Буду ждать тебя в Москве, в центре зала, — проговаривает обыденно и я зажимаю руками рот, чтобы не взвыть от бессилия. Слезы предательски прорывают платину. Изливаются на горящие щеки, обжигают искусанные губы, заволакивают пеленой глаза и текут, текут, текут… Беззвучно вздрагиваю всем телом слыша тихие, удаляющиеся шаги, щелчок дверного замка. Вот и всё. Не у всех сказок есть счастливый конец. Да и о каком счастье вообще может идти речь с такими «героями»?!

Тихий всхлип переходит в смех. Тот, что омывается слезами и не приносит частичку радости.

— Вот и всё, — протягиваю звучно на выдохе. По инерции вздрагиваю, обнимая себя руками. Из горла периодически вылетают нечленораздельные звуки. Усмехаюсь, припоминая любимую присказку отца, что как ничто другое соответствует ситуации, «Finita la commedia». Время и правда заканчивать. Довести всё до логического конца… А Макс… Что ж… Я пыталась…

***

Пол часа спустя. Или больше. Не столь важно.

Яркий свет от окна бьёт по глазам сильнее привычного люминесцентного. Для того чтобы как следует осмотреться в комнате, приходится опереться о стену. Вертикальное положение даётся с трудом. Голову так и клонит к подушке.

Вокруг полный хаос. Мои вещи, разбросанные повсюду. На полу сброшенные с тумбочки мелочи, будто вчера, по возвращении в номер её попросту не заметили или же об неё случайно споткнулись.

— «Отлично погуляла! Молодец! Со студенческих лет не припомню подобных загулов с провалами в памяти!» — морщусь, матеря себя в мыслях. Злюсь, плотно запахивая отельный халат. Присаживаюсь на край кровати, повторно осматриваясь вокруг. С трудом понимая, с чего следует начать собирать этот пазл. Как вспомнить недостающие фрагменты? Как быстро привезти себя в форму? Избавиться от головной боли и той, что притаилась глубоко внутри, удерживая в тисках едва трепыхающееся сердце.

Выпить аспирин? Найти телефон? Мотаю головой в поисках ответа на это безумие. Взгляд падает вниз: вот на полу, рядом с тумбочкой, у кровати, находится бюстгальтер. Морщусь, продолжая осмотр. В сантиметрах двадцати от него располагается использованный латекс, и, если не подводит размытое зрение, там даже не одно изделие под звучным номером два.

Закрываю глаза руками, желая ругнуться. Вместо этого активирую голосовой набор телефона и громкую связь. Лазать по углам в поисках аппарата я сейчас точно не в силах. Черт знает, какие сюрпризы хранят в себе разные закутки этой комнаты. А так, если телефон здесь, если в комнате, то…

— Слушаю, прелесть моя, — ласково и, в то же время как-то неодобрительно вещает с противоположной стороны комнаты Верховцев. — Как вчера погуляла?

— Паршиво, — протягиваю вместо приветствия. — Но, судя по всему, ты уже в курсе.

— Откровенно сказать, теряюсь в догадках о происходящем, — весело смеётся Димка в ответ, динамик режет слух и по ощущению, мой собеседник с трудом сдерживает собственные эмоции. — Готовлюсь намылить шеи двум болванам, что вчера тебя упустили: один не смог пробраться на эту долбанную вечеринку, куда ты проследовала в компании своего несносного босса, второй среди ночи, испытывая приступ человеколюбия, решил проводить до отеля твоего парня, ну и, естественно, проворонил тебя. Вопрос: какого хрена, с утра, из твоего номера во взмыленном состоянии ретировались оба?

— А как на этот вопрос ответят твои ребята в своём отчете? — уточняю без злобы. Для меня, пожалуй, было бы лучше, если бы они вчера отработали слежку по максимуму. Лишили возможности без разрешения свыше ступить мне и лишнего шага. Вот только, увы… — Дим, я не помню последнюю половину суток, — опустив голову, произношу в покаянии. — И хотела бы стереть из памяти всё, что узнала о себе этим утром.

— Родная, а кто из этих двоих больше хотел тебя трахнуть? И кто сорвал куш в итоге? То-то же. А теперь давай по порядку о твоих сбывшихся и не очень любовных похождениях, — проговаривает нарочито мягко, но от подобного тона у меня вся кожа становится покрытой слоем мурашек.

— Верховцев, я не за этим звоню, — ощетиниваюсь из последних сил: — Как там дочь? Сможешь остаться с ней и сегодня? Мне реально паршиво и спустя время не становится лучше.

— Да, конечно. Я слышу по голосу, — соглашается беспрекословно, меняя тон на тот, что принято называть дружеским или отцовским: — Давай-ка, пока ребята не заявились, подойди к зеркалу и расскажи мне какие у тебя белки и зрачки.

Нехотя привстаю, обессиленно сползая с кровати. Высокое зеркало шкафа вновь транслирует незнакомку, чьи опухшие губы выделяются алым, на фоне белеющей кожи щек и темных кругов, расползающихся под глазами. Взгляд пустой. Болезненно-тусклый. Вкупе с фиолетово-алыми отметинами на шее — зрелище тянет на кадр из фильма ужасов. Только вот яркий свет от окна портит картину. Здесь бы подошла привычная хмурость на фоне, да только именно сегодня в Питере ясно.

— Как долго твои ребята ходят за мной? — уточняю, пытаясь зацепиться за некую мысль. Возможно они видели больше? Возможно это сможет помочь…?

— Со вчерашнего дня, — парирует без лишних эмоций. — Решил подстраховаться и, как видишь… Ладно, уже направляются к тебе. Дальше будем решать по месту.

Глубоко выдыхаю, натягивая ворот халата до подбородка. Не спасает. Всё равно необходимо переодеться, а в наличии нет ничего из закрытой одежды.

— Дим, не надо ребят, я не одета и…, — проговариваю, не в силах дальше продолжить.

— И?! — подначивает Верховцев ощутимым напором.

— Мне понадобится время, чтобы привести себя в порядок. Я не могу так…, — тяжело выдыхаю, отворачиваясь от своего отражения.

— Включи камеру, — настаивает мой собеседник.

— Не могу. Ты на динамике, — протягиваю отрешённо. — Телефон валяется где-то здесь в комнате.

— Значит найди его, — заявляет резонно, увеличивая напор. — И прошу, Кусь, включи камеру. По-хорошему прошу, иначе прикажу снести дверь с петель и разобраться со всем, что происходит на месте.

— Хорошо, — соглашаюсь болезненно. Встаю, ориентируясь по голосу. Даже это сейчас оказывается не так просто. Фокусироваться на чём-то одном долгое время — выходит не просто. Монотонно прошу его о чём-то болтать и попутно осматриваю номер.

В итоге телефон оказывается скинутым на пол. Рядом с брюками, что вывернуты на половину и отброшены в спешке за большей ненадобностью. Досадно качаю головой, беру аппарат в руки и отворачиваясь от окна, включая на видео. Камера берет хуже, но так я, по крайней мере, могу хоть как-то держать открытыми глаза.

— Ну, здравствуй, любовь моя, — с издёвкой приветствует «цветущий» Верховцев. — Светобоязнь, суженные зрачки, желтовато-сероватые белки, — констатирует сухо. — Башка гудит и содержимое желудка рвётся наружу?

— Насчёт последнего относительно. Не помню, когда я ела в последний раз и, по поводу того, что пила тоже не помню.

— Если брать в расчёт опыт, полученный на грехах моей молодости, — начинает со странным весельем, — допиться до такого состояния попросту не возможно. Это синтетика, Кусь. Такая фигня полностью отключает голову и обостряет инстинкты. По-простому: хочется жрать и трахаться. Ну или, как говорится: хлеба и зрелищ. Интересно только, одна ли ты приняла эту гадость или это произошло обоюдно?

— Не вижу разницы, — хмыкаю безнадежно в ответ.

— Статьи разные, ответственность и наказание, — отмахивается Димка, без обсуждения лишних деталей. — Так что, сохрани содержимое желудка для освидетельствования и дуй с ребятами в больничку, сдашь ещё кровь на анализ. Хрен знает сколько эта зараза остаётся внутри и как отражается на организме в итоге.

— Хорошо, — соглашаюсь, устало опуская руку.

— М-м, а что это за синячки у нас на шее и ниже? — уточняет игриво, но я замечаю как нервно дёргаются его губы в улыбке. — Давай-ка ещё раз камеру вниз и расскажи мне, как профессионалу и вроде как совершенно постороннему для тебя человеку, есть ли на теле ещё какие отметены?

— Полно, — заявляю скупо, отворачиваясь в сторону. Ещё один мужской взгляд за утро, который трудно стерпеть. Ещё один взгляд, под прицелом которого стоять очень стыдно.

— Эх, никогда б не подумал, что буду, что буду задавать тебе этот вопрос в подобном формате, но…, — тушуется в издевке Верховцев, продолжая скороговоркой: — Короче, Кусь, в тебя или ещё куда?

— Я не знаю, — ,закусываю губы, произнося отрешённо. — Один или два использованных презерватива… Блин, Дим, я реально не помню! Обрывки кадров и ощущений, не более. Это всё, словно большая подстава и не должно происходить со мной в действительности.

— Родная, ты же понимаешь, что поездка к врачу вырисовывается как крайне необходимая мера? — комментирует моё отчаяние сурово-серьезным тоном. — Анализы, таблеточки. В твоих интересах зафиксировать все телесные и накатать заявление об изнасиловании. В недееспособном состоянии ты не могла дать согласия. Следовательно… Далее тебе решать, пойдет дело в ход или нет. Переосмыслишь картину, когда утихомиришь гормоны, но выполнить правильный алгоритм действий сейчас ты просто обязана. После подобное не провернуть.

— Хорошо, — шепчу дрожащим голосом, впервые задумываясь о последствиях этой ночи в подобном контексте.

— Вот и славно, — подбадривает Верховцев, — Собирайся. Я потороплю двух идиотов, которые довели ситуацию до подобного сюра.

— Дим, а Макс…, — уточняю, сама не зная зачем. Я просила — он ушёл. Что может быть логичнее и проще?

— Оказался слабее меня и уехал в аэропорт, — со смешком вываливает Верховцев. — Видишь ли, дорогая, не каждый мужчина способен смириться с тем фактом, что ему предпочли другого. Я в этом деле привыкший, смотрю на тебя, любуюсь, как прежде. Ну подумаешь, не тому дала. Хотя, для меня даже лучше, что тому не дала. Жизнь, конечно, стала сложнее, но, одновременно и проще.⁴

— Дим, заткнись, — цежу, сквозь зубы, добавляя привычно извинительное. — Пожалуйста.

Глаза вновь застилает пелена. Не хочу думать о Максе. О том, что он ждал меня вчера. В каком виде застал сегодня. О том, что он чувствует. Что думает про меня. И достойна ли я этих мыслей?

— Собирайся. Время идёт не на пользу, — парирует мягким шепотом. — И не злись. Ты же знаешь, я любя.

***

— Нет, ну, милок, как по-твоему я это запишу? — негодует дежурный врач в приемном покое, прижимая телефон к уху своей сухожильной ладонью. Щупленькая старушка в накрахмаленном белом халате, уже более десяти минут, стойко выдерживает свою линию поведения, не прогибаясь под Димкиным натиском и напором. — Я же тебе говорю: никаких трещин, разрывов тканей и видимых повреждений у неё нет. Гематомы мягких тканей, а так же кровоподтёки на шее, груди и прочих частях тела, исходя из вышеуказанного, являются следствием неконтролируемого полового акта, совершенного по обоюдному согласию. Анализ крови покажет полную картину произошедшего, но сейчас я могу заявить только то, что её никто не насиловал и против воли нигде не удерживал.

Стараюсь слиться с серой краской на стенах, чтобы не привлекать лишнего внимания. Позади сдача крови из вены, из пальца, посещение гинеколога и осмотр хирурга, сдача анализов и «биоматериала», попутно захваченного из номера, чистка желудка и капельница с физраствором. Это поездка не могла закончиться хуже. Хотя… Я оставила телефон в номере и не имею понятия, чем «порадует» экран после возвращения. Макс улетел? Конечно. Он говорил, что необходимо забрать бумаги, закончить дела. Он разговаривал с родителями? Предупреждал о нашем возможном приезде?

Зажмуриваюсь от мысли о том, сколько лишних объяснений мне предстоит раздать в ближайшие дни. Остается только забиться в угол и упорно молчать.

— Если брать в расчет все обстоятельства, — протягивает с ноткой сочувствия дежурный врач, окидывая меня с ног до головы тяжёлым жалостным взглядом, — Хорошо, я пропишу в анамнез то, что ты просишь. Да, заявление можно подать сейчас или в ближайшее время по месту жительства. Хорошо, я сделаю запись. До свидания. Всего доброго.

Димка умеет быть убедительным. Чего не скажешь обо мне. Заявись я сюда без «тени поддержки», итог был бы другим.

— Ох, девонька, и как же тебя угораздило то при таком парне? — риторически бормочет старушка, возвращая мне телефон, что ранее был одолжен у бойца из отряда Верховцева. Перекрывает капельницу. Ловким движением убирает катетер. — Тебе бы полежать, милая, но в ближайшее время возможности не предвидится. Сейчас Михалыч придёт, примет заявление. Ты его не бойся, он мужик справедливый. Всегда на стороне женщины, какой бы аморальный образ жизни она не вела.

Удерживаюсь от комментария, молча кивая. Часы показывают десять. Если я не уеду отсюда в течение часа, то опоздаю на рейс. К лучшему ли это или же…?

— И да, не забудь о том, что анализ крови на ВИЧ и гепатит необходимо повторить спустя месяц, три и через полгода, — вставляет реплику врач, не отвлекаясь от заполнения результатов моего обследования.

— Спасибо, — проговариваю с трудом, желая притянуть к груди колени. Съежиться. Визуально уменьшиться вдвое. Стать неприметной. Невидимой.

Карман жжет лекарство, что следует принять по прилёту. Две таблетки о которых не то, что не хочется думать. На которые невозможно смотреть без должного страха. Экстренная контрацепция, которую здесь в меня «впихнуть» не рискнули. Она должна быть выпита сегодня, но дома. Под присмотром, ввиду возможных осложнений. При перелёте и скачках давлении пить подобные вещи нельзя.

— «Вот тебе и очередной плюс спонтанного секса. Можно ли было этого избежать? Когда и с чем я выпила эту гадость?»

Череду мыслей останавливает появление возрастного мужчины в полицейской форме. Тихо здороваюсь в ответ и, следуя инструкции набираю Верховцева. Он знает лучше что говорить, а о чем нет. А мне бы сейчас угол потемнее, да по уже…

— Анжелика Викторовна, а вы уверены, что данный инцидент является изнасилованием? — поджимая губы, с почтением в голосе, уточняет «Михалыч». — За дачу ложных сведений, как известно вашему другу, в законодательстве так же предусмотрена статья.

— Я уверена, что ещё вчера была помолвлена с другим человеком и даже мысль о некой близости в отношении моего начальника была для меня неприемлема, — заявляю устало, с трудом выдерживая оценивающий «глаза в глаза».

— Я обязан был вас предупредить, — выводит извинительным тоном. — Поставьте подпись, пожалуйста. В вашем распоряжении не более пяти суток на то, чтобы забрать заявление в ходе примирения сторон или иных побуждений. Всего доброго. Не смею более вас задерживать.

Благодарю и, собирая все силы в кулак, спешу покинуть опостылевшее помещение. Впереди выезд из гостиницы, дорога в отель. Я рассчитывала на то, что знакомство с этим городом оставит в памяти только приятные моменты… Наполнит новыми свершениями. Исполнит мечты. Грустно, что всё получилось так. Грустно и обидно.

Начиная новую главу своей жизни, я видела её совершенно иной. Она всецело зависела от меня. В ней не было место тому, что нельзя просчитать — обстоятельствам. И что я имею в итоге?

Телефон оживает в руке, выводя на экран звучную надпись «начальник».

— Ну что, маленькая, ты свободна? Всё прошло гладко? — уточняет серьезным тоном Верховцев.

— Да. Насколько это возможно, — уверяю, бесцельно смотря вперёд. В коридоре пустота. Мой сопровождающий куда-то скрылся из вида. Стоит ли его ждать или брести на выход?

— Кусь, ребята собрали все вещи и сдали твой номер, — выводит под тихий вздох облегчения, что вырывается из моей груди взамен немногословного «спасибо». — Если хочешь, они закинут тебя в ближайший салон: сделаешь прическу, макияж, всё что угодно, чтобы привести себя внешне в порядок.

— Не стоит, Дим, — парирую, хоть и болезненно, но с оттенком благодарной улыбки. — Остановлю где-нибудь купить шейный платок и отправлюсь в аэропорт. Мне надо успеть на рейс…

— Чтобы проводить тот, что следует в Вену? — саркастически хмыкает в ответ. — Хорошо, как скажешь. Ребята останутся. Снимут камеры в отеле и соберут необходимую информацию.

— И что дальше? — уточняю несмело.

— Кусь, мне не привыкать справляться и ни с таким дерьмом, — парирует звонко смеясь. — Выпутаемся. Помяни моё слово. Было бы на то желание.

***

— Анжелика Викторовна, ваш чемодан и телефон, — проговаривает сопровождающий при передаче.

За спиной аэропорт. До вылета менее двух часов, а значит, совсем скоро я покину город, что славится своей красотой и романтикой, но принес в мою жизнь вместо этого полный раздрай. Тендер взят. Личная жизнь на гране провала… Что я скажу Максу? Как я вообще смогу что-то сказать? Дождаться расшифровки анализа и показать результат? По логике вещей — не виновна. По факту — виновна сполна. И, даже если истина посередине… Выходит печально. Я по-любому его предала. Мне бы вспомнить. Пережить это чувство. Чтоб карать, так карать. До нельзя. А не так… Вешать ярлыки и идти на заклание, когда даже не знаешь в чём твоя вина.

— Можешь выключить аппарат перед тем, как отдать его мне в руки? — прошу тихо, вводя парня в смятение. — Я пока не хочу знать кто звонил или писал мне за это утро. В самолёте всё равно необходимо отключать все устройства. Сделай это, пожалуйста, сейчас за меня. Не хочу сидеть на иголках до окончания полёта. Проще узнать обо всём позже.

— Ок, — тушуется он в подобие улыбки, искоса посматривая на меня как на ненормальную. Наверное я действительно произвожу подобное впечатление. Несколько человек, прошедших рядом за короткое время, будто специально удлинили траектории своего движения, лишь бы они пролегли более далеко от меня. Оно и к лучшему. Значит полет пройдёт тихо и никому по соседству не придет в голову со мной разговаривать.

Благодарю, своего спутника. Забрасываю выключенный аппарат на дно сумки. Перехватываю меж пальцев ручку от чемодана и стараюсь как можно скорее исчезнуть из вида. Не стоит лишний раз мозолить людям глаза и заставлять искать логику в чужом поведении. Порой сделать это попросту невозможно.

Длинный зал для досмотра. Табло вылета. Стойки регистрации. Не спешу, замечая несколько человек в оставшейся очереди. Ещё немного и можно будет запить послевкусие этой поездки не менее горьким кофе. Его привкус, кажется, уже ощущается на языке, наряду с металлическим от лекарства.

Размеренный вдох. Выдох. Ещё чуть-чуть. И всё забудется дурным сном. Осталось совсем немного.

— Очень мило, что ты подождала меня на регистрации, — отзывается сбоку ехидный голос наставника и я со звучным скрежетом сжимаю зубы, грозя получить вывих челюстей. — Судя по всему, места нам достанутся рядом, — продолжает, излучая сквозь голос веселье.

Молча отступаю в сторону. Окидываю его кратким взглядом, замечая припухшую щеку и разбитую верхнюю губу, что успела приобрести фиолетовый оттенок. И несмотря на эти «отметины», тот, что стоит рядом со мной, буквально лучится от счастья.

— Помирились? — выдает мимо ходом, прыгая с темы на тему так же быстро, как блоха по собаке.

— Кто? — уточняю спохватываясь. До этой секунды у меня не было желания с ним говорить, но его вопрос, буквально выбивший из колеи, спутал все карты. Неужели после всего, что произошло он способен бесстыже подкалывать меня, доводя тоном и своими смешками буквально до исступления?

— Ну, мы с тобой вроде как не ругались, — по-мальчишески дерзко подначивает в ответ, вкладывая двойной смысл в простую, казалось бы, фразу. — Поэтому логично перефразировать: Помирилась ли ты с тем парнем?

Щеки ощутимо заливает краской. Кожа загорается, словно от звучной пощечины. Злость разливается горячей лавой внутри, заставляя, сквозь боль и уколы, трепыхаться уставшее сердце. Меня учили держать лицо на публике. В меня вкладывали это всё моё детство и юность. Но сейчас оставаться «нейтральной» слишком сложно. Хочется избавиться от этого раздражителя. Раз и навсегда. Стереть со своего пути и из своей памяти.

Отворачиваюсь. Чеканя шаг, направляясь к освободившемуся «окну». Подаю паспорт, замечая как поверх него ложится другой.

— У нас одна бронь, — заявляет на вопросительный взгляд представителя авиакомпании.

— Посадите, пожалуйста, нас в разных концах салона, — процеживаю сквозь зубы, уверяя в своей серьезности.

— Отчего же? — подначивает наставник, позволяя себе приобнять меня сзади по линии талии. — У меня к тебе слишком много вопросов.

— А у меня к тебе только просьба, — скидывая с себя чужую руку, изрядно ершусь в ответ. Перехожу на «ты» игнорируя все правила приличия. — Сдай в ближайшие дни кровь на ВИЧ и гепатит. Скинь результаты. Не хочу жить в напряжение, подобном сегодняшнему ещё несколько месяцев.

— Так места рядом или же…? — с опаской уточняет девушка, сидящая за стойкой регистрации.

— Рядом, — перебивает он сотрудника своим безапелляционным тоном.

— Как можно дальше друг от друга, — перекрываю окончание этой дискуссии своей, не менее ледяной, репликой. — Благодарю, — выуживаю улыбку, учтиво обращаясь к девушке напротив и, спустя минуту, получаю на руки желанный билет.

— Вчера ты вела себя более благосклонно, — заявляет куратор, догоняя меня на таможне.

— То было вчера, но в памяти ничего не осталось, — отмахиваюсь в ответ, следуя в потоке движения неторопливой очереди.

— Напомнить? — кичится, одергивая меня за руку излишне резко и нервно.

— Не утруждайся, — заявляю открыто глядя в глаза. — Лучше напиши мне название препарата, что был подсыпан в напитки. Так легче снять побочки полураспада. В больнице я побыла, анализы сдала. Результаты ещё не поступили. И повторюсь, сдай кровь как можно скорее. Не известно, кому из нас это ещё больше надо.

— Да что ты несешь…, — взрывается, притупляя голос на полуслове. Слишком много людей вокруг. Слишком нежелательно излишнее внимание. — Во первых: я понятия не имею о каких препаратах ты говоришь. Употребляю, разве что, витамины и то с назначения врача, — цедит полушепотом сквозь зубы. — Во вторых: я регулярно проверяю своё здоровье, так что можешь не переживать о подобных последствиях.

— И на этом спасибо, — парирую, с трудом заставляя себя обернуться. — Только, во-первых: лишь на моих глазах ты пытался уложить в постель как минимум троих или четверых девушек, не особо обременённых социальной ответственностью. Во вторых: я понятия не имею, что между нами произошло вчера. Обрывки воспоминаний, в которых нет и намека на твоё присутствие рядом. Странно, да? А после, просыпаюсь с тобой в одной постели. В ситуации, в которой вообще лучше бы уже не проснуться.

— Да ну, бред, — изрекает задумчиво. — Ты вчера…

— Что? — уточняю резонно. Воздух душит. Очередь идёт крайне медленно и кондиционер, в небольшом помещении, попросту не справляется с подобным потоком народа. Мой «преследователь» дышит буквально в затылок, чем нервирует ещё больше, чем его попытки вести со мной «подобие светской беседы».

— Анжелика Викторовна! — доносится от полуоткрытых дверей из конца очереди. Оборачиваюсь, под сосредоточенный взгляд наставника. Приходится даже слегка «вынырнуть» в бок, чтобы отследить приближение парня из команды Верховцева. — Прошу прощения, — заявляет на автомате, без тени эмоций. — Дмитрий Андреевич просил передать, что встретит вас по прилёту и на месте решит все текущие проблемы.

— Передай ему спасибо, — проговариваю менее нервно, плавно кивая в ответ. Поддержка в виде Димки в аэропорту: с одной стороны — вселенское благо, с другой — сущее наказание. Его поведение всегда как монета: имеет две грани. Вопрос: с какой стороны в этот раз к этому подойти, как воспринять, и позволить ли ему вновь решать за меня то, с чем должна разбираться сама?

Парень, с точеной фигурой и армейской выправкой, салютует в ответ, и исчезает за дверью, что раскрыта наполовину, скрывая за собой конец очереди.

— Это что такое было? — усмехается мой наставник, резким жестом взлохмачивая прежде послушно лежащие волосы.

— Саша, Саша…, — хмыкаю в ответ. — Ты понятия не имеешь насколько ты влип. Но у меня нет ни сил, ни желания способствовать мирному разрешению сложившейся ситуации. Пусть каждый получит своё. По заслугам.

— То есть сегодняшнее утро мне ещё покажется добрым? — усмехается, рефлексивно проходя ребром руки по щеке, что имеет нездоровый оттенок.

— Если Димка действительно за тебя возьмётся…, — останавливаюсь, переводя на наставника лениво-задумчивый взгляд. Что будет тогда? Сохранит ли он свою приверженность действовать в рамках закона? — Просто слейся со стенами зала прилёта и не отсвечивай, — советую сухо. — Авось пронесёт.

— Наличные более допустимой суммы, вещи, требуемые отдельного декларирования? — строго уточняет сотрудник таможни и я отрицательно мотаю головой, отрешаясь от остального шума вокруг. — Приходите, — командует сухо, бросая взгляд на коллегу, что рентгеном осматривает содержимое сумки, не требуя дополнительной остановки.

Паспортный контроль. Стараюсь лишний раз не реагировать на лишние раздражители. Более не разговариваю ни с кем без надобности. По итогу добираюсь в нейтральную зону и занимаю в ближайшем кафе угловой столик, рассчитанный на одного посетителя.

— Кофе. Сверх крепкий и горький, — прошу у подошедшего официанта. Ещё час и этот город останется смазанным пятном на подкорках памяти. И всё, что было до: Макс, надежды, мечты, кольцо… Закрываю глаза, вдыхая терпкий аромат свежесваренных зёрен. Мысли застилают три «не» позволяющие держаться на плаву и не сдохнуть морально от подступающей боли: не думать, не вспоминать, не знать.

***

— Прелесть моя! — дурачится Верховцев, принимая меня в объятия. — Замечательно выглядишь: вид менее уставший, глазки не опухшие. Совсем не ревела что ли и ещё всё впереди, или тебе вкололи лошадиную дозу успокоительных?

— Дим, прекращай, — прошу тихо, озираясь на двоих сотрудников в форме, что примостились за ним и сканируют взглядом периметр.

— А вот и наш счастливчик, — улыбается, смотря мимо меня. Совершает плавный кивок головой в сторону выходящего из коридора куратора. — И чем только он тебя взял, м, Кусь? — задаётся вслух риторически. — А удар с правой неплох. Одобряю.

Двое в форме «принимают» наставника как только тот забирает свой багаж с ленты. Он соглашается «пройтись» с сотрудниками без лишних изъяснений и переизбытка эмоций. Спокойно. Самоуверенно. Проходит мимо нас, одаривая меня напоследок лёгкой улыбкой. И ледяной взгляд Верховцева, вкупе с обманчиво-добродушным оскалом, его будто не задевает. Не тревожит. Он словно к нечто подобному был уже подготовлен. И в текущий момент, привычно усмехаясь, будто со стороны, наблюдает за развитием ситуации.

— Что с ним сделают? — уточняю, кривясь от нежелания вдаваться в подробности.

— Откатают пальчики, заставят подписать «о невыезде», отсосут слегка крови на анализ по наркоте, да ещё пару капель на ДНК. Короче стандартная процедура. Не переживай. Выйдет живой, здоровый, но немного потрёпанный.

— Ясно, — киваю в сторону чемодана, что проходит по ленте уже не первый круг. Часы на стене транслируют время. Уже или вскоре будет объявлена регистрация на рейс в Вену, а я, за два часа пути, так и не придумала, что сказать Максу. Не нашла способ заставить себя, как и прежде, без тени сомнения, скрытности или боязни, смотреть ему прямо в глаза.

— Ну что, теперь пошли встречать второго? — напевно уточняет Верховцев, смотря на меня, каким-то чересчур снисходительным взглядом. — Не подумал, надо было по дороге захватить его сюда. Одного-то, без пропуска или соответствующих документов так просто не впустят. Нынче другие правила.

— Давай немного здесь посидим, — прошу, переминаясь с ноги на ногу, в невозможности найти себе место.

— Конечно, — согревает понимающей улыбкой Верховцев. — Давай посидим. Алиска в надёжных руках. Спешить-то нам с тобой особо и некуда.

***

— Дим, результаты анализов ещё не пришли? — нехотя уточняю, чтобы хоть чем-то прервать затянувшееся молчание.

— К сожалению, — отмахивается кривясь, — медицина в культурной столице, как и общий стиль жизни вокруг, отличается размеренностью и медлительностью.

— Не могу выйти в зал до отлёта Макса…, — роняю обречённо, не в силах более держать себя под контролем. Губы заметно дрожат, голос уже не звучит привычно расслабленно и глаза застилают обильные слезы.

— Почему? — осведомляется Димка с лёгким наплывом улыбки.

— Мне нечего ему сказать, — выпаливаю в сторону. И тут же извиняюсь за резкость, приходя к пониманию, что эта истерика ничего не решит. Не расставит всё по местам и не поможет сделать необходимые выводы.

— Что сказать? — добродушно усмехается Димка в ответ, привычно разруливая тему. — Правду, конечно. Ничто так не облегчает жизнь, как вовремя произнесенная правда.

— Ты прирожденный философ, — вновь нервно перебиваю, не в силах даже представить оглашения Максу подобной правды. Да в чём она заключается? Что я знаю о прошлом вечере сама? Опустить эту тему. Поведать ему о том, как я провела это утро? Рассказать про анализы, больницу и прочие унижения? Да, если бы эта история не была связана с другим мужчиной… Если бы я была уверена, что между нами с ним ничего не было и это всё сущий фарс, я бы… Пожалуй уже давно ревела на плече Макса, моля о прощении. Я бы рассказала ему всё, начиная с обрывков картинок, что мелькают перед глазами, стоит лишь опустить отяжелевшие веки. А так… Я сама не в курсе того, что натворила. И ведь натворила?! Не так ли? И совесть не дремлет. Душит ощущением вины, подлинная причина которой мне не известна. Разве я могла…? Но факты говорят за себя…

— Я вот обещал тебе дать ему фору в несколько дней и…, — посредственно начинает Верховцев.

— Дим, а как бы ты сам отреагировал на подобную правду? — вновь вклиниваюсь, без разрешения, цепляясь за эту мысль, как за нечто спасительное. За те слова, что могут изменить ход вещей, конечно, если ответ будет правильный.

— Не знаю, — выводит задумчиво Димка, дополняя с мальчишеской улыбкой. — Мне ты ни разу не изменяла.

— Не издевайся, — отбрыкиваюсь в ответ, уходя из-под захвата его руки, что пытается притянуть к широкому плечу, да потрепать за волосы. Казалось бы выход рядом и его ответ поможет что-то решить. Ан нет. Добро пожаловать к очередному входу в непростую для меня ситуацию.

— Да, ладно, Кусь, присмотрись ко всему с другого угла, — продолжает он иронично, предлагая расслабиться и считать черное-белым, а белое-черным. — Лучше же, что подобный инцидент произошёл сейчас, а не после надуманной свадьбы.

— Намекаешь на то, что я, как и ты, попросту не создана для семейной жизни? — ершусь из последних сил, то и дело смахивая ребром руки пробивающиеся из глаз слёзы. Димка делает вид, что не замечает этого. Не поддевает. Излишне не акцентирует на этом внимание. И за это, пожалуй, после стоит выразить ему «человеческое» спасибо.

— Угу, — кивает неприхотливо. — Просто ты, как и я, сделала не правильный выбор, а вокруг, как на зло, слишком много соблазна.

— Идиот, — кривлюсь, эмоционально «вымещая пар» хлопком по его спине. — Я, с момента знакомства, терпеть не могу своего куратора. Да, не спорю, в нашей сфере действительности он гений и профессионал. Да только, чтобы я, в своём уме, с ним… Уф, — выдыхаю, не в силах довести даже мысль до конца.

— С твоего разрешения повторюсь, — томно протягивает Верховцев. — Возможно стоит перетасовать карты? Мне, за столько лет, ты не изменяла ни разу.

— В отличие от тебя, — недовольно «перевожу стрелки», отрицая само понятие измены, озвученное им дважды.

— Вот это дудки. Ни пойман, ни…

— Прекрати, — прошу тихо. В очередной раз спохватываюсь, замечая часы. — Мне надо идти…

Сердце стучит изнурительно часто. Боль в висках вновь досаждает своим естеством. Ладони потеют от одной мысли про необходимость включить телефон. Проверить, звонил ли он? Или может быть уже написал, что всё кончено?

— Ну, раз надо — иди, — проговаривает со снисходительной улыбкой Димка. Пожимает плечами, поднимаясь со скамьи. Театрально отряхивает брюки и галантно протягивает мне руку.

— И ты даже не станешь меня отговаривать? — уточняю в недоумении, смотря на его совершенно спокойное выражение лица. Ни с того, ни с сего, начинаю звучно смеяться. Чем вызвана эта реакция? Толи это отголосок истерики и нервного перенапряжения, то ли гормональный выброс, разбавленный остатками непонятной химической дряни в крови и медикаментов. — Верховцев, ты как, в порядке? — уточняю, слегка отдышавшись. — Что с тобой происходит? Или, всё-таки, после рождения дочери мы в чём-то и сами с тобой повзрослели?

— Извлекаю уроки из прошлых ошибок, — проговаривает с лёгкой улыбкой, что сияет так же в глазах. Невесомым движением пальцев вытирает мои щеки, завершая спокойно. — И стараюсь не быть дураком, обходя стороной однотипные грабли.

— Жаль, что не могу сказать это про себя, — завершаю на более кислой ноте и уже совсем без смешков.

— Так выходим? Или остаёмся? — подначивает, протягивая мне руку.

— Кажется теперь тебе в пору уговаривать меня покинуть это помещение и выйти навстречу всем своим страхам.

— Понятно, — хмыкает Димка присаживаясь на прежнее место. — Ну что ж, тогда подождём. Жаль только кофе не захватил по дороге. И приехал один, послать некого.

— Злишься на меня? — уточняю, спустя пару минут молчания, которое вновь начинает меня тяготить.

— Из-за кофе? — переспрашивает с весёлым прищуром. — Да ну, родная, перестань. Выпью позже.

— Дим, я серьезно, — начинаю несмело. — Злишься? За это утро. И вообще. За это всё. Я не должна вечно вешать на тебя все свои проблемы.

— Перестань, — вторит менее весело, на секунды «зависая» с необъяснимой гримасой на лице. — Кусь, я давно не питаю по жизни иллюзий. Ну случилось. Да, геморрой. Но, ведь, тебе то от этого хреновей чем мне, правда? Так что, остаётся просто быть рядом и искать из этого дерьма выход, — подмигивает, в ответ на то, как уголки моих губ плавно ползут вниз. Продолжая мягко и плавно: — Ты меня не разозлила. Ты меня напугала. Вот от этого ощущения, от невозможности всё контролировать, — останавливается, привычным жестом, с мягкой улыбкой, поправляя за ушко выбившуюся из хвоста прядь, — от ощущения опасности недоглядеть за тобой, или вовсе потерять, — от этого чувства я буду избавляться ещё очень долго.

— Прости, — прошу тихо. — И спасибо тебе за всё.

— Димочка, спасибо, ты лучший, — парирует со звучным смешком, похлопывая по собственной щеке двумя сложенными вместе пальцами.

— Несомненно, — заключаю серьёзно, слегка касаясь губами гладко выбритой кожи. — Спасибо тебе.

— М-м, — протягивает с довольной улыбкой. — А жизнь то становится лучше. С такими бонусами и ожидание скоротать в разы легче.

— Расскажи мне лучше, как вы справились без меня эти дни, — прошу, провожая взглядом секундную стрелку по кругу. «Идти, или не идти?» — пока значится риторическим.

— Если я начну обо всем по порядку, то он улетит гораздо раньше, чем я перейду к концу первого дня, — улыбается Димка. — Ты действительно этого хочешь?

— Начинай, — соглашаюсь, не решаясь совершить другой выбор. — Если возникнет необходимость, я остановлю.

— Как скажешь, любовь моя, — протягивает слащаво, позволяя, для удобства, на себя облокотиться. — Итак, начнём с дня твоего отъезда…

***

Залы, коридоры, ведущие к выходу. Впереди, как заслонка, единственная дверь, отделяющая зону прилёта от общедоступной части аэропорта. Территории, свободной от свода правил и большинства законов страны. Однако, нормы морали и этики действуют и здесь непреклонно. Хотелось бы наоборот. Хотя бы на время перестать чувствовать гнёт вины, что не только давит морально, но буквально душит физически. Разлагает устои, заставляя считать себя законченной…

Димка следует чуть позади. Катит за собой чемодан, беседуя с невидимым собеседником по телефону. Слышу его голос, ставший для меня фоном. Не разбираю слов. Не пытаюсь цепляться за фразы. Он просто рядом сейчас. Как что-то единственно понятное и знакомое. Как отправная точка или курс, которого стоит держаться, чтобы не потерять себя полностью.

Последняя дверь. Следую за неё буквально на автомате. И молниеносно впадаю в ступор, отчасти «радуясь», что не держу в руках телефон или что-то ещё более важное.

— Макс, — проговариваю буквально одними губами, не слыша звука собственного голоса. Руки безвольными плетями падают вниз. Всё тело, мгновенно сковывает мышечным спазмом. Ноги «прирастают к полу», не позволяя сделать и шага. А колени и вовсе будто подкашиваются. Голова начинает кружиться и кажется, ещё чуть-чуть, пару секунд, и я упаду. Осяду на пол, но не смогу держать исконно вертикальное положение.

Димка вовремя появляется рядом. Приобнимает. Выступает, за моей спиной, некой каменной опорой, на которую я облокачиваюсь, испытывая подобие «тайм-аута». Словно в застывшей сцене, медленно и глубоко вдыхаю воздух, чтобы расправить болезненно сжатые лёгкие.

— Ромео, — бахвально проговаривает Димка, протягивает вперёд руку. — Не сла́бо тебя жизнь за эти дни потрепала. А я предупреждал, что ты не потянешь, но, как говорится… Кстати, удар с правой неплох. Необходимо слегка проработать точность и траекторию. Сегодняшний не принес сопернику достаточного урона и выполнен немного дилетантски. Нет ни перелома носа, ни должного вывиха челюсти. В общем, как будешь в наших краях: добро пожаловать на тренировочную базу, мои ребята помогут скорректировать твои навыки и умения.

— Спасибо, обойдусь, — отзывается Макс немногословно, но его глаза, привычно говорят больше.

Я смотрю на него, точно немая. Не в силах заставить шевелиться непослушные губы. Смотрю с отголоском боли и муки, считываемой из его глаз. Смотрю с огромной усталостью, что отпечатана на его лице. С напряжением, в котором пребывают его губы. Со злостью и отчаянием, с которым резко вырывается воздух из слегка расширенных ноздрей. Смотрю, отражая его эмоции словно зеркало. Пропитываюсь этими чувствами. Наблюдаю, словно в замедленной съёмке, за тем, как безвольно опускаются его веки, будто занавес за которым должна произойти смена декораций и продолжение истории продолжится с совершенно иной сцены…

Лёгкие морщинки возле его глаз. (У появления каждой из них должна быть своя история. Но, кажется, большинство, как и невидимые шрамы на душе, у Макса всё же возникли из-за меня.) Щеки покрывает подросшая щетина. (Он не захотел её сбрить или на это не было времени? Бессонная ночь, ранний вылет, рабочие дела…и вновь во многом моя вина.) Лицо, в целом, заметно осунулось. (Кажется, что со вчерашнего утра, когда мы завтракали вдвоем, шутили и вели не обязывающие ни к чему разговоры, прошло минимум несколько лет, или, возможно, десятилетие. Его взгляд стал глубже. «Вместительнее», если так можно сказать. И подобный накал эмоций, что сейчас он хранит в себе, ощущать разом попросту невыносимо.)

— Прости, — проговариваю, едва шевеля губами.

Димкина рука, так и остаётся «висеть» в воздухе. Ответного рукопожатия пока не последовало. Время словно стоит на месте. Или даже откатывается назад, позволяя циклично просматривать одну и ту же картину. Люди вокруг мелькают размытым пятном. Куда-то спешат. А мы, будто находимся вне всего мира. На неком разломе прошлого, будущего. Во временной воронке, которую ничем нельзя обозначить.

Поджимаю губы, плавно смыкая веки. Этот взгляд «глаза в глаза», кажется, останется в моей памяти навечно.

— А ведь говорил вам обоим, что не я являюсь причиной, по которой вы двое до сих пор не можете «жить вместе долго и счастливо»! — выпаливает Димка смеясь. — У Бога на вас двоих совсем другие планы и заготовлена тысяча и одно препятствие на пути к этому самому мнимому счастью. Может стоит смириться с судьбой и не рвать душу в клочья в неравной борьбе? Плывите уже по течению.

Верховцев убирает левую руку с моей талии, отстраняясь на шаг. Резкий наклон корпуса в сторону. Широко распахиваю глаза от ощущения, что без опоры меня порядком пошатывает. А надо взять себя в руки. Собраться.

— Я за угол, закажу кофе на вынос, — парирует Димка, салютуя в сторону Макса правой рукой, что так и осталась не пожата в ответ. — Кусь, учти, — бросает в мою сторону, и я с трудом разрываю очередной контакт с Максом «глаза в глаза», поворачивая голову в бок. — У него двадцать минут, — договаривает Димка со всей серьёзностью в голосе, — иначе не успеет пройти и опоздает на посадку.

Киваю. Смутно понимая зачем это делаю. Инстинктивно проявляю провидение, по типу, «хорошо выдрессированной собачки».

— Я ушёл с утра…, — начинает Макс пространственно. Любимый голос звучит глухо и отстранено. Коробит душу отголоском боли, пробивающимися сквозь знакомые нотки. Не в силах пропускать это сквозь себя, перебиваю, прикладывая дрожащий палец к его губам. Выпаливая безэмоциональной скороговоркой:

— Ты сделал всё правильно. Я просила об этом. Тебе надо было успеть на самолёт и быть здесь к определенному времени. Я бы не вышла к тебе… Не могла к тебе выйти.

— Лик, я сотню раз звонил тебе вчера. Искал…, — перехватывает мою ладонь в свою, при попытке резко убрать руку в сторону. Прикасается к холодной коже губами и я вздрагиваю всем телом, словно от удара электрошока.

— Поверишь, — начинаю осипшим голосом, проговаривая окончание быстро и звонко, — если я скажу, что ничего не помню до утра, с минувшего вечера?

Увожу глаза в пол. Скрываясь от ответа. Вместо краткого и быстрого «да», Макс на секунду опускает глаза, касаясь холодным взглядом шелкового платка, привязанного мной поверх шеи. Секунда, а для меня целая вечность. Он что-то говорит после, но я уже не слышу. Не чувствую его близости и прикосновений. Приговор вынесен. Обжалованию не подлежит.

— "Виновна!"

Мысли уносят прочь от реальности. Меня больше нет в этом зале. Среди гула голосов и мелькания лиц людей. Я где-то далеко. В своём крохотном мире, не способном впустить в себя никого лишнего. «Лишнего» — как пусто и отстранено звучит это слово. В нём нет ни намека на связь с тем, к кому в данный момент я его применяю. Так же как и моё тело не связано сейчас с бесконечным потоком сознания. И мои пустые глаза не отражают ничего, кроме болезненного осознания искомой фразы, состоящей из одного слова:

— «Виновна».

Из оцепенения выводит Верховцев, явившийся с подставкой на три высоких стакана с кофе. Останавливается напротив и определяет напитки на ребро чемодана. Слегка «разминает пальцы» усердным сжатием в кулаки, обращаясь ко мне со всей сталью, что может быть вложена в знакомый голос:

— Ну и какого черта ты до сих пор ещё здесь?

С недопониманием смотрю на него, пытаясь убедиться в чужой нормальности. Прослеживаю взгляд, уходящий, как и у Макса, чуть в сторону. Куда-то от меня. За меня. Не спеша оборачиваюсь, натыкаясь на последнего участника «спектакля» под негласным названием «моя рухнувшая жизнь». Добро пожаловать на авансцену!

— И снова здравствуйте, — бросает куратор в сторону Макса, наклоняясь с усмешкой в полу поклоне. Переводит взгляд на Верховцева, протягивая ему свой телефон. Выражаясь без тени любезности, более грубо и резко:

— Я не спорю, в составленном вами документе всё чисто и гладко, буквально не подкопаешься, но примите к сведению наличие этих фото и видео файлов и отзовите своё заявление. Нам с ней бодаться нет проку. Это обоюдно сильный удар по репутации. На текущий момент в этом деле я имею статус «свидетеля». Стоит ли устраивать баталии, когда вероятность анализа быть положительным так же близка к ста процентам?

— Дай мне, — проговариваю глухо, слыша отзвук собственного голоса в ушах. Сквозь эхо и барабанную дробь, выбиваемую сердцем, пробивается ещё голос Верховцева, выводящего недовольно:

— Кусь, не надо.

Решительно забираю из протянутой руки телефон, стараясь не смотреть в сторону Макса. Было бы проще, если бы он уже ушел. Поддался эмоциям. Скрылся из виду. А не отводил в сторонку куратора для разъяснения деталей происходящего.

— Ты уже видел, — с упреком бросаю Верховцеву.

— Мне доложили, — кивает повинно.

Затаив дыхание, упираюсь взглядом в экран, вспоминая фривольную фразу, услышанную от наставника при личном знакомстве: — «Три дня. Ставлю на то, что пройдет всего три дня до того момента, как ты станешь меня обожать». Я буквально слышу этот голос сейчас. Эту иронию и самодовольство. Чрезмерную уверенность, которой он пропитан. Листаю кадры, с трудом сдерживая болезненный стон. Эта фраза, что мозг циклично вытаскивает из памяти, описывает собой всё происходящее на экране. И, когда дело доходит до просмотра видео, я с трудом удерживаю аппарат в руках, чтобы не выбросить его на пол, как нечто омерзительное. Димка перехватывает его, наивно предлагая «не заводиться».

Обхватываю голову руками, едва не врезаясь в прохожего. Безжизненно оседаю на пол, словно не справляюсь с последствиями этого столкновения.

Макс нависает надо мной, словно закрывая собой от огромного, враждебного мира. И, в этом подобие «домика», я наконец даю волю слезам, безутешно проговаривая:

— Уходи. Пожалуйста, уходи.

Не помогает. Замок из рук вокруг меня становится только крепче.

Солёные губы рефлекторно дрожат. Руки сжимаются в кулаки от осознания невозможности просто обнять его, забыть обо всём на свете, притянуть ближе. Перед глазами ещё мелькают кадры из видео, где я бесстыже целую и льну абсолютно к другому.

— Макс, уходи, — протягиваю в отчаяние, а фоном оператор объявляет начало посадки какого-то рейса. Не улавливаю суть, злясь про себя ещё больше. Всхлипывая, смазываю прикосновение его горячих губ к моей ледяной щеке. Отворачиваюсь, крутя меж пальцев кольцо, которое застряло на пальце. Морщусь от боли, глотая слёзы, что кажутся горьким лекарством. Тяну, упираясь локтем в его бочину.

Пропускаю «мимо ушей» тихие просьбы, парируя более громко:

— Пожалуйста, не говори ничего. Не надо.

У меня был шанс начать всё с нуля. Очередной. А я его…

— «Виновна!» — в который раз отзывается эхом в висках. Перекрываю этот отголосок болезненным стоном. Кольцо чудом остаётся в руке, не улетая по инерции в зал, от приложенных усилий. Тяжёлый выдох словно закрывает эту главу и руки Макса с каждой секундой становятся ощутимо слабее.

— Если ты когда-нибудь простишь меня…, — всхлипываю, не поднимая глаз, вкладывая кольцо ему в руку.

— Ну вот, кажется, мы обо всем и договорились! — оглушает смешком Верховцев. — Милая, твоему Ромео давно пора, а компромат удален и теперь бесполезен.

Макс привстает, подавая мне руку. Поднимаюсь, стирая слёзы со щек ребром ладони. Взгляд падает на наставника, что, за углом, практически скрылся из вида. В последний момент останавливается, словно чувствуя спиной, что за ним наблюдают. Галантно салютует и я слабо киваю в ответ.

— Начинается посадка на рейс…, — информирует сотрудник аэропорта, не позволяя растягивать более время на моменты прощания.

— Третье должно быть счастливым, — проговаривает Макс, подбрасывая вверх золотой ободок, со сверкающим в полёте камнем. Кольцо падает на пол, моментально исчезая из вида. Отскакивает куда-то, не позволяя проследить траекторию взглядом. И Макс уходит, исчезает в толпе в след за ним. Как я и просила, не говоря лишнего. Не прощаясь… Не бросая на ветер пустых обещаний.

— К тебе или ко мне? — выводя из ступора, ласково, со смешком произносит Верховцев.

— Домой, — прошу тихо, буквально съеживаясь от озноба. Прячу обледеневшие руки в карманах. Нащупываю таблетки, заметно кривясь. — Оставишь Алиску ещё на день у себя? Мне надо…

— Конечно, — проговаривает благосклонно, протягивая в мою сторону ещё горячий стаканчик с кофе.

— Спасибо, Дим, — шепчу, согревая ладони о плотные бумажные стенки.

— Я помню, что я лучший, — с усмешкой подтрунивает Верховцев. — Вот только я забыл отдать твоему парню кофе, хотя, думаю, что сейчас ему необходимо что-то покрепче.

***

Короткий звонок в дверь. Громкая трель, заставляющая скривить лицо в некрасивой гримасе. Очередной момент, разделяющий моё настоящее на «до» и «после». На две личности, которым предстоит очередная борьба друг с другом: одна, уже готовая смириться со своей участью, уставшая от длинных разговоров и споров, та, что сидит, прислонившись спиной к остывшей стене на холодном балконе, глотающая сигаретный дым, что успокаивает нервы Верховцева, выжигает им слезы, пересушивает белым облаком глаза, обречённая на несчастье, (про которое Димка всё же толкнул речь, про «всё, что не делается»)… И другая: ощутимо сглотнув, не решающаяся подняться, долго пялившаяся в пустоту, ожидающая звука тяжёлых шагов в темной квартире, измеряющая промежуток «от звонка, до звонка» обезумевшим сердечным ритмом, барабанящим в висках неисправным таймером.

Дверь не заперта. Потяни на себя ручку. И входи…

Повторная трель становится длиннее. С трудом выдыхаю, опустошая лёгкие в желании подняться. Сил нет. И желания тоже. Однако, я встаю наперекор всем доводам разума и изъяснениям Димки, что «изливаются» бурным потоком. Меня ведёт вперед одна неистребимая сила — надежда. Та, что тлеет маленьким угольком где-то глубоко внутри и, как правило, не гаснет до последнего вздоха.

Голос Верховцева позади отдаёт недовольством. В его руках очередная, только что, прикуренная сигарета, а тема, на которой мы закончили разговор, так и осталась до сих пор не развернута. Циферблат часов указывает на приближение полуночи. Если Макс не улетел этим рейсом… если в последний момент… если забрал багаж… приехать сюда… По времени, то на, то и выходит.

— Кусь, кого ты ждёшь в столь позднее время? — нетерпеливо выкрикивает Димка, высовываясь в комнату.

Отмалчиваюсь в ответ, скрестив пальцы, «чтобы не спугнуть удачу». В незнании, неспешно следую к выходу.

(Совсем недавно Димка доставил меня домой. Напоил, накормил и было готовился уложить спать, но что-то пошло не так… Я, то и дело, неизбежно возвращалась к часам. Отсчитывала на циферблате минуты чужого полёта. Телефон так и остался лежать на дне сумки. У меня не хватило сил просто взять его в руки. Да и, в компании Верховцева, включать аппарат как-то совсем не хотелось. На текущий момент отказаться от Димкиной заботы было сложнее, чем позволить принять и «излить на себя» этот натиск.

После неудачной попытки напоить меня снотворным, а так же отсутствия возможности из-за таблеток заменить его чем-то более горячительным, мы оказались на балконе. Именно там, медленно раскуривая сигарету, Димка всё же позволил себе сделать небольшой «расклад» на моё ближайшее будущее. Имитируя поведение гадалки, что раскидывает перед очередным зевакой свои крапленые карты. Однако, в его «руках» находились далеко не цветные бумажки, а весомые аргументы. Мне хотелось бы их оспорить. Когда-нибудь. Пожалуй. Да пока, на это не осталось ни сил, ни возможности. Приходилось лишь пассивно «курить» иссушая белым отравленным облаком свои слезы и душу.)

— Кусь, ты что-ли Лизке звонила? — переспрашивает в негодовании Верховцев, выпуская часть дыма прямо в комнату, сквозь приоткрытую дверь. — Если так, то дай мне свалить раньше, чем она переступит порог этой комнаты. Задолбит же своими причитаниями и нравоучениями, а мне этого и без неё дома хватает. С моим нынешним сном по три-пять часов в сутки, вытерпеть её рядом не поддается возможному.

— Я не звонила, — отзываюсь довольно громко и кратко. Приподнимаюсь на носочках, чтобы приложиться к глазку. Темнота, представшая перед глазами наводит на хмурые мысли. Макс бы не стал играть в прятки, а значит…

Щелкаю цепочкой, слегка приоткрывая дверь. Света из коридора достаточно, чтобы рассмотреть вытянутую вперёд руку, что удерживает на весу объёмный букет. Красивый букет. Вычурный. Не соответствующий моему вкусу. Не подходящий Максу.

— Что ты здесь делаешь? — произношу монотонно, смутно понимая нужен ли мне вообще ответ на этот вопрос? Скорее следовало бы осведомиться, откуда обладателю столь приметного костюма, который за сегодняшний день я успела увидеть как минимум дважды,

известен мой адрес?

Алые розы притягивают взгляд своей бархатистостью. Налитыми, тяжёлыми, полностью распустившимися бутонами. Аккуратными, длинными лепестками, закреплёнными у середины. Кажется, готовыми опасть при одном лишь резком дыхании, оставляя собой на полу заметный «кровавый след», ведущий из коридора к моему порогу.

Тяжело выдыхаю, не споря с желанием закрыть дверь, слыша мягкий тембр, заключающий с заметным напором:

— Получил результаты анализов. Пришёл извиниться. Пустишь поговорить?

Дверь резко захлопывается и цепочка слетает вниз, вновь оказываясь невостребованной. Машинально, не дыша, уклоняюсь в сторону, едва успевая «разойтись» с гостем, что в эти секунды оказывается на пороге. Вернее за ним. Уже в прихожей. Ловко и быстро втянутый Димкой на занимаемые мной квадратные метры, за какую-то часть того самого «приметного костюма», что сегодня встречался мне не единожды.

— Я с тобой весь уголовный кодекс повторю, — протягивает в оскале Верховцев, обращаясь к вновь прибывшему, что прижат к стене в одном из его захватов. — Ты какого хрена здесь забыл, м? Одно твоё появление рядом с ней тянет как минимум на пару статей о психическом принуждении и преследовании потерпевшего. Цветочки, винишко и прочее в расчет не пойдут. Тебе вообще сейчас непозволительно и близко к ней приближаться. Уяснил? Или мне повторить более медленно?

— Я пришел извиниться, — вторит с бесстрашной ухмылкой куратор, проходя языком по разбитой прежде губе, что сейчас, возможно вновь пострадала от небольшого удара об стену.

— Дим, он говорил про анализы, — вмешиваюсь неловко, обнимая себя руками, точно отгораживаясь щитом от враждебного мира. Пол вокруг усыпан бордовыми лепестками. Только сейчас это не ассоциируется с некой романтикой. Скорее заставляет покрываться испариной, вселяя дикий ужас. Отстраняюсь вглубь квартиры, чтобы не наступать на яркие пятна, но иметь возможность наблюдать со стороны за происходящим.

— Мои анализы уже тоже готовы? — проговариваю заметно дрожащими губами, пытаясь приблизиться к интересующей меня теме. — Что это было?

— А твой адвокат тебе не сказал? — подтрунивает наставник, скидывая с себя чужие руки. — Так может от тебя утаили ещё какие-то факты?

— Дим…о чём он? — протягиваю в недоумении, обхватывая себя ещё крепче, чем прежде.

— Наверное о том, как быстро пишется чистосердечное, когда к яйцам прижато холодное дуло девятого калибра, — парирует с ответной ухмылкой Верховцев, не сводя с куратора жёсткого взгляда. — Поставить таймер? Хочешь попробовать?

— Если ты снял камеры, прекрасно понимаешь, что в происходящем я не виновен. А если нет, — ерничает, будто и не замечая желания Верховцева снести ему голову. — Неужели тебе смогли отказать в желании их посмотреть? С таким то отцом.

Кривлюсь, услышав последнюю фразу. Кажется, это удар ниже пояса. Если появление на моем пороге, в столь позднее время, Димка ещё как-то стерпит, то этого унижения ему не простит. И хорошо, если ответит физически. Месть, как уверяют, блюдо холодное. Учитывая, что главное кредо Верховцева гласит о том, что он всего добился сам того, и его должны, обязаны оценивать как личность, а не считать принадлежностью отца… Толи мой бывший наставник просто не везучий парень по жизни, то ли просто… Хотя про первое я бы не сказала. С хроническим невезением в нашей профессии карьеру не построишь.

— В твой стакан был подсыпан некий «мотылек», — более серьёзно, обращаясь ко мне, объясняет куратор. — Быстрый и безвкусный синтетический наркотик. В моей крови, в процентном соотношении к твоему значению, его коэффициент один к десяти.

— Учитывая все обстоятельства — это не снимает с тебя обвинения, — бесстрастно дополняет Верховцев.

— Возражу, — усмехается неугомонный парень ему в ответ. — Так принято было бы считать в том случае, если бы в правовой базе моей защиты не было одного видео, где отчётливо видно как я допиваю её бокал. Уже после того как Анжелика щедро вручает его мне в руки. А в начале этого ролика отчётливо видно, что появляется он у нашей общей знакомой далеко не с моей подачи.

— Хочешь сказать…, — начинаю, запинаясь на середине. — Мы сдавали телефоны. Я помню. Обрывками. Как ты вообще смог…?

— Два телефона, — парирует, пожимая плечами. — А досматривать меня особо никто не берется. Тем более мы победили. В общем, я и пришел поговорить и попытаться вдвоём во всём разобраться.

— И извиниться, — едко вставляет Димка, привлекая внимание к своему присутствию рядом.

— И извиниться, — спокойно перекраивает интонацию под себя куратор. В его интерпретации короткая фраза звучит даже правдоподобно.

— Ты не задумывалась о том, что итог этого вечера для кого-то был не столь очевидным? — Задаёт вопрос, наводя полный хаос в моей голове этим «высоким» полетом мысли. — Возможно тебя просто хотели выставить в более неприглядном свете, но, что-то пошло не так. Есть подвижки, кому это было бы на руку?

— Десять к одному, — напоминаю, или же констатирую, обхватывая голову руками. — На данный момент я не уверена, что могу адекватно оценивать произошедшую ситуацию. Слишком длинная цепочка событий, протянувшаяся за одним действием…

Выдыхаю, мотая головой.

— Завтра. Пожалуйста. Дим, проводи его. И сам уходи тоже. Я не могу сейчас… Хочу остаться одна.

Отворачиваюсь, отрешаясь от происходящего. По наитию бреду в комнату дочери, бесшумно глотая горькие слёзы, что текут прямо в горло.

— «Что же я сделала не так? Чем я это заслужила?" — циклично крутится в мыслях, вперемешку с мельканием картинок, что опять возникают перед глазами. — «Я ведь всего лишь хотела… Так долго шла к тому, чтобы… показать себя в этой работе… и, чтобы быть с Максом. Получив одно, поставила жирный крест на другом. Справедлива ли цена? И можно ли восстановить то, что разрушено тобой лично до основания?»

Мягкий детский диван. Не включая свет ложусь прямо в одежде. — «Время лечит» — отчётливо слышится в голове, только я не могу понять кому принадлежит этот голос. Щелчок. Димка, явно не без удовольствия, выставил «гостя» за дверь. Тяжёлые шаги и тихий шепот, обволакивающий защитным коконом, уверяющий, что всё под контролем:

— Родная, закрывай глаза и дыши медленнее и более ровно. Я уйду, когда ты уснёшь. К утру гормоны утихнут и вся ситуация в целом покажется менее критичной.

— Ты прав, — соглашаюсь, ради того, чтобы согласиться. Это купирует начатый разговор и не позволяет далее о нём думать.

Закрыть глаза. Замедлить дыхание. Димка укрывает меня теплым пледом и «домик», в котором можно расслабиться и сбросить броню, кажется вновь обретает свои очертания. Вот, только, те руки, объятия которых хотелось бы почувствовать на себе, сейчас от меня уже за тысячи километров. И губы, что целовали… Не надо. Пожалуйста. Думать не надо. Только дышать. Медленно. Верно. Только закрыть глаза.

Димкино дыхание идентичное моему. Такт в такт. Без малейшего сбоя. Самый лёгкий психологический приём «перенастройки»

— Спасибо, проговариваю тихо, не открывая глаз.

— Спи, любовь моя, — убаюкивающе отвечает Верховцев. — Всё будет хорошо. Даже лучше, чем прежде.

***

Хотелось бы сказать, что присказка про «утро вечера мудренее» в современном мире до сих пор актуальна. Однако, кажется, всё зависит от ситуации. В моём случае закон сохранения энергии не сработал и пробуждение принесло лишь очередной приступ апатии, от которого испытываешь желание «залечь на дно» и никуда, а, тем более, никому не показываться. Возможно, если никуда не высовывать долгое время, про тебя действительно смогут забыть? Не надоедать тебе лишний раз своим появлением рядом. Вообще не лезть в твою жизнь. Или в то, что от неё осталось… Реально?! Может и правда, взять и уехать с Алиской? Куда-нибудь в самую глушь. Взять отпуск. Оставить дома телефон и «забыть» прописать всем свой адрес. Утопия. В нынешнем оцифрованном мире такое поведение навряд ли возможно. Как минимум Димка найдёт нас уже в первые сутки. Дальше подтянуться остальные. И толку от бегства не будет.

— Доброе утро, — с добродушной улыбкой извещает куратор, протягивая через порог подставку с двумя стаканами кофе на вынос. В его руках остаётся бумажный пакет, наполненный ароматной выпечкой, с яркой ноткой ванили.

На часах половина восьмого. В офис к девяти. Мой будильник разбудил бы меня через десять минут, но назойливый звонок в дверь поднял раньше. Я не задумываясь открыла, пеняя на Димку, что где-то оставил ключи. Теперь стою, удерживая перед собой два объемных стакана и корю себя за никчемность. Его взгляд выражает эмпатию. Такое "понимание" и принятие при желании не всегда встретишь. Слегка сдержанная улыбка буквально благоволит: «Я пришел с миром, доверься». Прямо копия свидетелей какой-то псевдохристианской общины.

Хмыкаю про себя, сонно потирая свободной рукой глаза. А у него идеально отглаженные манжеты костюма. Строгие золотистые запонки. Край белоснежной рубашки, окантовывает жилистое запястье. Усмехаюсь. Уже вслух. Нервно качая головой. Кажется, я впервые рассматриваю этого типа настолько детально. Говорят руки многое могут сказать о мужчине. У этого за плечами явно спортивное прошлое. И музыкальные пальцы, как бы высказалась моя мама. Слишком гибкие и привыкшие активно жестикулировать… Однако, вопрос: стоит ли пускать его за порог, находясь в пустой квартире? Хотя, мой внешний вид сейчас наверняка отвратил бы любого маньяка: взлохмаченные волосы, после неспокойного сна, ощутимо торчат в разные стороны, опухшие глаза, явно не прельщают неким взглядом с особенной поволокой, а искусанные от нервного напряжения губы и вовсе выглядят непривлекательно. Пожалуй, сейчас на меня польститься лишь псих, а этот заявился с утра под натиском из мук совести… Либо, от нестерпимого желания удостовериться в том, что заявление я заберу и информация о произошедшем никуда более не утечет. И дело будет закрыто.

— Ты единственная, из знакомых в этом городе, чьё настроение столь сильно зависит от хорошего кофе, — парирует мягко, едва ли не в лёгком поклоне. — Решил задобрить тебя утра свежемолотым.

— Спасибо, — слегка киваю в ответ. — У меня есть кофемашина.

— Я надеялся поговорить, — не уступает напору, распаляя шире улыбку.

— Не о чем, — отзываюсь кратко, занося руку в желании прикрыть дверь.

— И всё же, — «придерживает» порог мыском дорогого, начищенного до блеска ботинка. — Всего десять минут. Хочу донести до тебя одну мысль: пойми, мне действительно необходимо перед тобой извиниться. Что бы ты там себе не придумала, но я не воспользовался ситуацией, чтобы затащить тебя в постель. Вообще, стараюсь обходить стороной пьяных женщин.

— Но не в этот раз, — констатирую сухо.

— Детка, ты выпила всего лишь бокал игристого, — фыркает звучно, будто в подтверждении того разводя руки в стороны. — Редко кто пьянеет до беспамятства от подобной дозы. Да ты и не выглядела пьяной. В этом вся и проблема.

Протяжно выдыхаю, опуская глаза в пол. Стараюсь не смотреть на его виноватую улыбку. Вымаливающую о прощении. Стараюсь не смотреть на его изящный костюм, точно подобранный в тон к глазам галстук, напряжённые пальцы, вцепившиеся в бумажный пакет, начищенные до блеска ботинки, один из которых всё так же пресекает моё желание закрыть дверь. Прикрываю глаза, стараясь не придавать большого значения его присутствию в моем доме. Проговариваю тихо:

— Кухня по коридору направо. Пару минут. Мне необходимо умыться.

— Конечно, — парирует с толикой благодарности.

Смутно понимая, что творю, оставляю подставку с кофе на тумбочке и ухожу в ванную. Плавно прикрываю дверь, запираю замок. Зеркало искажает моё отражение. Делает его каким-то серым. Болезненным. Умывание холодной водой не добавляет коже румянца. И вместо приверженности натуральности, приходиться рисовать на лице более жизнерадостную картинку. «Работаю» быстро и четко, стараясь вернуться к «гостю» как можно быстрее.

Выхожу, следуя в кухню. Находя куратора в детской, что располагается по соседству. Он стоит, не замечая моего присутствия рядом. Задумчиво вглядывается в картину, преподнесенную Лизкой. Наш «семейный» портрет. Эта фотография у разных людей вызывает самые противоположные чувства.

— Нужная дверь дальше, — комментирую сухо, разворачиваясь к выходу.

— Извини, не смог воспротивиться, — пожимает плечами, следуя за мной по пятам. Проговаривая на ходу. — Теперь пазл собран.

Присаживаюсь за стол, где уже, напротив друг друга расставлены два кофейных стакана, а посреди, на плоском блюде, разложена выпечка.

— Я не тот человек, кто способен читать между строк и легко расшифровывает чужие намеки, — комментирую сухо, совершая глубокий вдох, над небольшим отверстием в крышке. Аромат заставляет прикрыть глаза. Отрешиться и ни о чём более не думать. Сфокусироваться на запахе, горечи, вкусе.

— Значит, в этом я окажу тебе большую услугу, — звучно усмехается наставник, вновь перетягивая внимание к себе.

Кривлюсь, вновь смыкая глаза.

— Изначально, пожалуйста, кофе, — проговариваю как мантры. Остальное позже. Всё, что хотелось сохранить — уже разрушено. Всё, что осталось «в руках» — не факт, что требует сохранения. Значит необходимо выполнить лишь одно: опустошить голову. Принять тот факт, что будущего, прошлого — не существует. Есть настоящее. Я. Дочь. Работа. И кофе.

— Не откажусь, — протягивает куратор, звучно отпивая из своего стакана щедрый глоток.

***

— Не устаю удивляться тому, сколько в тебе скрыто от посторонних глаз, — проговаривает наставник, встречая меня в кухне в классическом брючном костюме, что сменил собой халат и пижаму. — У этого парня на руке кольцо, а любит он явно тебя, — точно рассуждая вслух, выпаливает куратор, намекая на Димку.

— Я своё сняла, — парирую излишне резко, включая кофемашину.

— Я заметил. И правильно сделала, — хмыкает в ответ. — Оно было совсем неудобное.

— С чего ты взял, что я говорю о помолвочном? — уточняю, заметно злясь, что тематика разговора ведёт не туда, куда следовало бы.

— Хочешь сказать, что была за ним замужем и он до сих пор не снял обручальное в память о былых чувствах? — усмехается звонко наставник. — Брось. Неужели ты совсем не умеешь врать? — протяжно вздыхает, осматривая меня задумчивым взглядом, а на губах едва ли заметен отблеск улыбки. — Когда таким взглядом смотрят на женщину, — начинает протяжно, — с ней не разводятся. Да, ей вообще не дают в сторону и шага ступить, не то, что «разрешают» безнаказанно себя покинуть. Тем более, на сколько я понял, у вас общий ребёнок. Для меня остаётся не разрешенным один большой вопрос: как он вообще отпустил тебя в Питер? И как тебе позволили быть там с другим? В уме не укладывается.

— Закрой эту тему и больше не начинай, — вспыхиваю резче, чем взбивается молочная пенка в металлическом питчере. — Моя жизнь никого не касается. И тебя в первую очередь. Напомню, у меня здесь другой босс. И отчитываться перед тобой, за что бы то ни было, я более не обязана. Ни одним разговором ты не вернёшь мне того, что разрушил. А так же не снимешь с души груз вины за произошедшее, хотя я действительно, ничего этого даже не помню. Такое поганое ощущение. Вроде и виновата по полной, а в чём? Ты пришел за тем, чтобы я тебя простила? Хорошо, я улажу формальности и заберу заявление. Мне ни к чему ещё сплетни на рабочем месте… Вот, только, взять бы, прокрутить сотню раз перед глазами ту ночь, переболеть… Возможно стало бы легче. Однако, вспоминать совсем нечего.

— Ты просто серпом по яйцам, — поднимаясь с места, со смешком выдыхает куратор. — Вернее по моему самолюбию, — усмехается, подходя ближе. — А ведь прав твой адвокат — ты действительно особенная. Ни от одной девушки я ещё не слышал подобного. Чтобы после такой ночи, да мне сказали «нечего вспомнить…» Да, от такого впору стать импотентом. А мне ещё и тридцати нет. Как думаешь, вроде бы рановато?

— Закончил? — осведомляюсь, забирая из его рук опустевший бумажный стакан, чтобы выкинуть его в урну.

— Дурак твой адвокат. Я бы не отпустил, — комментирует с коротким смешком, перед тем как его рука ловко ложиться за мою шею.

Тут бы вскрикнуть. Отстраниться. Ударить. Сделать хоть что-то, а не застыть как вкопанной, неловко выпустив из рук стакан. Не успев проследить падение взглядом, до того, как его губы коснутся моих, и по итогу, просто сомкнуть глаза. Толи от удивления, то ли от неожиданности — позволить этому поцелую быть. Вцепившись свободной рукой в широкий ворот костюма. Ответить. Испытывая дрожь, от макушки до пяток, от неприятного ощущения дежавю. Моё тело, в отличие от разума, действительно его помнит. И все эти жесты, прикосновения — всё уже было. Сущий бред. Не помню. Что именно было. Но чувствую. Как это было.

— Прекрати! — напрягаю руки, отталкивая его от себя как можно сильнее. Короткое слово звучит отголоском истерики.

— Память вернулась? — плавно отступая, ёрничает куратор в ответ.

— Убирайся, — отворачиваюсь к стене, забирая с поддона, дрожащими руками, готовый кофе. Сердце стучит. Яростно. Часто. Причиняя боль слепым прозрением. Губы дрожат. Молчаливо дую на чашку, обжигая кожу и горло ранним глотком.

— И всё же? — уточняет ехидно наставник из-за моей спины. — Ты ответила. Значит шоковая терапия дала свои результаты.

— Я помню по ощущению, как ты целуешься, — выпаливаю безжизненно, едва не опрокидывая на себя чашку. — Проверять дальше не будем. Мне и этого воспоминания с лихвой.

— Нет, ну я могу тебе в подробностях пересказать то, что помню я…, — протягивает ласковым голосом.

— Уходи, а? — задаю вопрос, смотря в стену. — Ты не задумывался о том, что я не помню не из действия разных веществ? А потому, что возможно, я очень-очень не хочу тебя помнить?!

Новый глоток не лезет в горло. Чашка ходит ходуном в руках, грозя ошпарить ладони. С трудом ставлю её на горизонтальную поверхность и вцепляюсь освободившимися пальцами за ребро столешницы. Использую её как точку опоры, то и дело прокручивая в мыслях вязкое ощущение дежавю, появившееся при поцелуе.

— Хотел подвести тебя до работы, — доносится сзади.

— Я на машине, — отрезаю в ответ.

— Тогда возможно…, — начинает заискивающе.

— Нет, — чеканю, не глядя.

— А здорово всё-таки, — усмехается звучно, продолжая с нарастающим в голосе весельем: — Мы всё же перешли на «ты». Отличный рост межличностных отношений.

Вздыхает, наигранно хмурясь:

— И всё же печально, что ты ничего не помнишь. Я надеялся, что тебя осенит, словно после удара тока. Как в кино. Со всеми из того вытекающими. Раз и видеоряд перед глазами. А ты…

— Не дотянула, — перебиваю, с грустью припоминая Верховцева. С Димкой я тоже никогда не соответствовала заявленным ожиданиям. И только Макс не ставил передо мной недостижимых целей. До того момента, пока не одел на палец кольцо… Возможно, мы действительно поторопились. В правильном понимании этой фразы. Не считая всех этих лет, прошедших со дня нашего знакомства. Поторопились сейчас. В настоящем. В этот момент. Не успели насладиться друг другом без каких-либо обязательств.

— Не опаздывай, — доносится отрезвляющее со стороны. — На летучке мы с тобой будем в центре внимания. Нас будут хвалить и обожать. Кого-то, возможно, даже повысят.

— Буду вовремя, — выдыхаю, замечая, как белеют от напряжения костяшки пальцев.

— Дверь захлопну, — парирует отстраненно. — Добавляя, точно опомнившись. — И да, я приложу все силы, чтобы выяснить, кто именно преподнес тебе этот бокал. Можешь не сомневаться.

В этот раз усмехаюсь я, не понимая, стоит ли благодарить за доставленное беспокойство. На удивление, он не отвечает издёвкой. Действительно уходит. И только после этого я обессиленно сползаю на пол, понимая, что макияж и красиво «нарисованное лицо» всё же придется ещё разок переделать.

***

— Доброе утро, коллеги, — вещает мой босс, сидящий во главе длинного стола. По правую руку от него сижу я, по левую прицельно рассматривая меня взглядом в упор, расположился куратор. Далее, от нас и до окончания стола, по обе стороны, заняли места ещё с десяток сотрудников. Сегодня здесь собралось «высшее звено» и противоположный край стола занимает верхушка нового филиала. Без должностей, подобающих присутствующим, остаёмся лишь мы с куратором. Не смотря за послужной список, (многолетний опыт, возложенное доверие и прочее) — его спецификация, как бы стоит в стороне от всего. Она вроде и не должна быть приравнена к некому определенному профессиональному кругу, но всё же. По сути, те же начальники отделов, фактически, на данный момент «его на целую голову выше». Хотя, сомневаюсь, что размер заработной платы наставника чем-то им уступает.

— У нас сегодня приятный повод для сбора, — выводит с довольной улыбкой шеф, по-отечески, одобрительно кивая в мою сторону. — Так же, необходимо решить пару кадровых и текущих вопросов.

Закусываю нижнюю губу, не в силах справиться с нервным напряжением. Глаза напротив следят за мной, с лёгким издевательским прищуром, при этом само лицо куратора выражает полную сосредоточенность на деле и отсутствие лишних эмоций. Превосходная актерская игра! Хочется аплодировать стоя! Наблюдай за ним кто со стороны, ни в жизнь не подумает даже о том, что мы с ним знакомы!

— …хочу так же отметить прекрасную работу нашей Анжелики. Я ни на миг не пожалел, что выбрал на этот проект именно её кандидатуру, — с благодарностью во взгляде проговаривает мой начальник и я стараюсь ответить ему такой же искренней улыбкой. Пусть за своими переживаниями и упустила часть предыдущей речи. Надеюсь, он этого не заметил. Кого-кого, а этого человека подставлять мне совсем уж не хочется. Все эти годы, можно сказать, он был мне кем-то вроде отца. В хорошем понимании этого слова. Не заменой моему, конечно, а… человеком, который всегда был доброжелателен ко мне, учил, помогал, и многое требовал. Моя победа в этом проекте — отчасти тоже его заслуга. Поэтому, именно ему сейчас я стараюсь улыбаться искренне. Вкладывая во взгляд всю свою благодарность.

— …ваша победа очень важна для нас в этом году. Можно сказать, что именно ей, как ни чем другим, мы оправдали необходимость открытия нового филиала. Несколько лет подряд мы остаёмся лучшими в занятой нише и вы двое яркое тому подтверждение.

От слов босса перехватывает дыхание и бесконтрольно начинают дрожать руки, которые я стараюсь незаметно убрать под стол, положив на колени.

Мысли возвращаются в Питер, к первому дню настоящего знакомства с куратором. В голове вспыхивают обрывки фраз, фрагменты ситуаций. Мой разговор с ним, записанный на диктофон. Его «просьба» о сборе досье…

Хмурюсь, врезаясь взглядом в глаза напротив. Они смеются. В них плещутся дьявольские огоньки, что вспыхивают от моего внимания более ярко. Всё дело в ракурсе, с которого на них смотреть… Поэтому другие не видят. А я… опять что-то упускаю. Его приезд, фраза о том, что он давно обогнал замедленный ритм своего города, рокировка…

Губы куратора растягиваются в откровенной ухмылке, от которой мне становится не по себе. Словно он в данный момент читает мои мысли…

Оборачиваюсь на шум, от которого с лихвой абстрагировалась, «уйдя в себя» для анализа. Собравшиеся вокруг, все до единого, аплодируют, «свернув головы» в наш угол стола. К моему возвращению в реальность, куратор уже привстал со своего места и галантно кланяется, принимая поздравления.

— Я не мог ничего с этим поделать, — наклоняясь ко мне, извинительным шепотом проговаривает босс, видно приняв за личностную обиду моё недопонимание происходящего и частое хлопанье ресницами.

— Что? — переспрашиваю, ощущая как его рука под столом находит мою и сжимает её, вроде как в знак поддержки.

Мой непосредственный начальник поджимает губы и убедившись в том, что всё внимание собравшихся сконцентрировано на питерском госте, повторно наклоняется ко мне, монотонно проговаривая на ушко:

— Анжелика, я сделал всё возможное выдвигая твою кандидатуру на этот пост, но есть ребята повыше меня и их численность заметно больше.

Рефлексивно выдаю краткий смешок, обращая на себя внимание только что коронованного «начальника». Его привычная ухмылка сползает с губ, а взгляд становится более пристальным и холодным.

— Поздравляю вас, Александр, — выношу кратко. — Аркадий Семенович, — обращаюсь к настоящему шефу, стараясь сохранять голос нейтральным, — не могли бы вы, в честь хорошо выполненной задачи, дать мне небольшой отпуск?

— С какого числа? — задумчиво уточняет босс.

— С сегодняшнего. Вот, прямо по окончании собрания и пойду. Естественно, с вашего позволения.

— Конечно, — парирует он понимающе. Сердито обводит взглядом присутствующих, пресекая вопросы. — Задержись написать заявление. Я подчеркну.

Совещание продолжается с резкой перемены темы, что закидывает для обсуждения босс. Про моё «выступление» забывают спустя пару минут. И только взгляд глаз напротив не спускает меня с крючка. На протяжении оставшегося получаса, что нам приходится делить «на двоих» это душное помещение, я стараюсь особо не двигаться. Остальные будто не замечают этой атаки. Напряжения, что накаляет воздух с каждой секундой сильнее. Они ведут беседу привычным тоном. И только я с трудом высиживаю на месте, ощущая себя ужом, закинутым на раскалённую сковородку.

***

— Я не смогу работать под ним. Переведите меня, пожалуйста. Куда угодно, — выпаливаю, стараясь не смотреть боссу в глаза, как только всё покидают кабинет.

— Какая кошка между вами пробежала? — задаётся он риторическим, сочувственно вздыхая. — Ты отдала столько сил работе, мне, нашему коллективу. Переступишь через себя, бросишь всё и уйдёшь? И это всё из-за него? Перестань, Анжелика, ты же сильная девочка. Я столько лет тебя знаю.

— Я не стану обсуждать эту тему, — поджимаю губы, сверля взглядом плоскость стола. — Подпишите заявление, пожалуйста. Сейчас набросаю. И найдите мне должность в любом другом месте. Только ни здесь и ни рядом с ним. Иначе ничем хорошим это не закончится.

— Верховцев младший в курсе ваших разногласий? — уточняет, незатейливо протягивая мне пустой лист внизу которого уже проставлены его размашистая подпись, фамилия, инициалы и дата.

Молча киваю, продолжая сверлить взгляд стол. Начинаю писать, стараясь не ошибаться.

— Понятно, — протягивает задумчиво. — От старшего ждать звонка с наставлениями?

— Нет, — мотаю головой для большей достоверности, повторяя как когда-то прежде. — К моему счастью, ему теперь нет дела до моей жизни. У сына одобренный брак, а у него желанная невестка и вскоре родится наследник «империи».

— Я не мог предотвратить этой перестановки, — будто оправдываясь, скороговоркой проговаривает начальник.

— Понимаю, — киваю в ответ, не вдаваясь в дискуссии. — Спасибо за всё. Было приятно с вами работать.

— Анжелика…, — начинает растянуто принимая от меня заявление. — Я дам тебе десять дней. Отдохни. Отойди от всего. Подумай.

Плавно киваю, едва скользя взглядом по его озадаченному лицу. Молча поднимаюсь и выхожу из кабинета.

Под ногами будто сыпется последний мост, связывающий с реальностью. Или с тем, какой она была ещё неделю назад. А впереди… Знать бы, что именно…

Телефон на дне сумки так и лежит в выключенном состоянии. Я боюсь даже смотреть на него, не то, чтобы брать его в руки. Макс… Как бы много я хотела ему сейчас рассказать. Пожаловаться на несправедливость, окружающею меня повсюду. Выслушать его советы: «Как быть? Что делать?» Как бы я хотела с ним просто поговорить. Помолчать, слушая родной голос. Как бы я хотела изменить эти последние дни. Или услышать от него то, что намного глубже и сильнее любого признания в любви. Короткая фраза, в его исполнении, о которой, возможно, мне стоит молить на коленях:

— «Я прощаю…»

— Веста! Твою мать, да что у вас там происходит?! Я уже вся извелась! До тебя не дозвониться, Димка тоже разговаривать со мной не желает! — выпаливает Лизка, едва не набрасываясь на меня у кабинета начальника.

— Давай потише, иначе мне сделают выговор, — отшучиваюсь, отводя её к окну по противоположной стороне коридора. — Как видишь, всё хорошо. Я жива, здорова. С сегодняшнего дня даже в отпуске.

— Ради этого «бла-бла-бла» я сорвалась к тебе при первой возможности? — недоверчиво присматривается, то и дело задумчиво хмурясь. — Что с твоим телефоном? Потеряла? Украли? Сломался? Ну, хоть кивни, если так, — продолжает, не особо и нуждаясь в моих ответах. — Что с твоим идеалом? «Поматросил и бросил?» Вновь разворошил душу и сбежал восвояси? Разве я тебя не предупреждала?! Ну, скажи?! Разве я не предупреждала, что всё опять так и будет?!

— Не хочу обсуждать это здесь, — бесчувственно пресекаю, замечая появление куратора за её спиной. Лизка только собирается что-то ответить, но он опережает её, проговаривая с привычной галантностью:

— Милые дамы, прошу извинить моё присутствие. Александр, — в полу поклоне обращается к моей визитёрше, прикладываясь губами к тыльной стороне, кокетливо вытянутой вперёд ладони.

— Лиза, — проговаривает та, распаляя одну из своих самых красивых улыбок.

— Элизабет, — точно смакуя на языке вкусный десерт протягивает куратор, отсекая привычную слуху Елизавету, которая внешне должна выглядеть как минимум более статно, но эта полная форма имени абсолютно не идёт миниатюрной блондинке. — Вы столь же ослепительно прекрасны, как и ваша подруга, — заключает самонадеянно, да только этого хватает, чтобы распалить огонек заинтересованности в её глазах. — Дождись меня. Пожалуйста, — бросает в мою сторону: — Приятно было с вами познакомиться, — сладостно уверяет подругу, собираясь укрыться за дверью начальства.

— Взаимно, — соглашается Лизка, провожая взглядом мужскую фигуру. Закусывает губы. Продолжая, заискивающе: — Мне кажется, или у тебя от меня появились секреты? Веста! Какого черта?! Кто это?!

— Питерский сувенир, — хмыкаю кривясь. Проще изображать из себя полную идиотку, чем отвечать на вопросы правдиво. — Привезла из поездки вместо магнитика на холодильник.

— Шикарно, — пропевает подруга, мечтательно глядя на дверь. — Если бы я с каждой поездки привозила, вместо магнитов, подобные сувениры — меня муж бы… Эх. Димочка оценил?

— В подобном контексте не уточняла, — заявляю серьёзно. — Пошли, а?

— Надо же его подождать, — активно жестикулируя, указывает Лизка на дверь.

— Не обещала, — комментирую кратко, вбирая её под локоть, чтобы увести к выходу.

— Вест, но он же…, — недопонимающим возгласом вставляет подруга в момент, когда дверь приоткрывается и мой наставник «выпрыгивает из табакерки».

— У меня в родном городе ещё остались незавершённые дела, — проговаривает на подходе ко мне, протягивая мне в руки надвое порванный лист, в котором прописан приказ о его повышении. В след за ним появляется и моё заявление, которое не минует та же участь.

— Эй, погоди…, — проговариваю слегка ошарашенно, как-то даже начиная оплакивать внутренне свой, так и не начатый, отпуск.

— Здесь я найду место, — чеканит холодной сталью. — Как только разберусь со всем, касаемо нашего общего вопроса. Это твоё. По праву.

— Но…, — вставляю не смело, больше похожее на бестолковое блеяние.

— Скучай по мне, — озорно подмигивает наставник, одаривая самой провокационной из своих ухмылкой. Салютует Лизке широким жестом и распаляясь в довольной улыбке уходит прочь по коридору, скрываясь от взгляда за поворотом.

— Красавчик, — сладко протягивает подруга. — Господи, какой магнетизм! От него же прямо веет сексом! Веста, блин! А как же твой… Уф-ф! Когда ты успела? И как он?!

— Даже вспомнить нечего, — отмахиваюсь, задумчиво глядя ему в след. Если у меня будут доказательства — я смогу предъявить их Максу и возможно тогда… Муки совести станут более сносны? Звучно выдыхаю, не слушая причитания Лизки по поводу «замалчивания важных деталей». — Подожди меня пару минут. Уточню, действует ли ещё моё право на отпуск, — прошу, оставляя её в пустом коридоре.

Сама же, сжимая меж пальцев разорванные бумаги, аккуратно стучу в дверь шефа, чтобы уяснить для себя «детали новой расстановки фигур на игровом поле».