Глава 7. Ты прав. Это единственное за что стоит бороться

Верховцев

— Провокация?! — проговариваю на повышенных, повторяя бредовое слово, что услышал секунды назад. — Провокация, говоришь?! — усмехаюсь зло, не веря своим ушам. Только полным идиотам могло прийти на ум нечто подобное. — Не подходи ближе, иначе я сверну тебе шею, — предупреждаю, сжимая кулаки на поверхности стола. — На твое счастье у меня встреча с отцом через десять минут, а он слишком рьяно следит за тем, чтобы манжеты моей рубашки на людях не были забрызганы кровью.

— Дим, семьдесят на тридцать, — в который раз недовольно разводит руками. — Практически все условия нами были выполнены!

— Блядь, лучше заткнись, — цежу сквозь зубы, глядя в глаза, уверенные в своей невиновности. — Что я просил вас сделать?! Следить, чтобы даже пушинка… Связался на свою голову с двумя идиотами…

— В итоге-то, по факту всё хорошо?! — буквально нарывается, выпаливая не тише меня. Напряженные желваки так и ходят под кожей. Тот, кто стоит в паре метров от моего стола, даже не пытается скрыть своего раздражения. Озлобленности. Недопонимания всей сути ситуации. Второй «вызов на ковёр» за истекший час. И, в очередной раз, я готов самолично придушить нарушителя, в надежде, что это что-то исправит.

— Ты вообще хотя бы доходишь мозгами до того, какую дозу ей вкатил? Я уже не спрашиваю повторно, нахуя вообще было это делать?! Прикрыли свои задницы чужими руками? Подставили на камеры девчонку, что с позором дисквалифицировали?! А если всё закрутится и она даст показания? Сложно было просто, в тихом узком питерском закоулке слегка испачкать свои руки в крови? Где, блядь нет камер! Где можно слегка «пошатнуть» чужое здоровье, не доводя до статьи и повышения тяжести телесных повреждений? Сложно, было, да?! — едва не ору, держа на виду руки, чтобы не запульнуть тяжелой пепельницей ему меж глаз или в затылок. — На хрена вы вообще к ней полезли, когда задача была держать его на расстоянии?! Она слабая девочка, — проговариваю на выдохе, стараясь вернуть былое спокойствие. — В половину твоего веса. А если передозировка? Ты всё просчитал перед тем, как подобное делать? Ты на себе, придурок, эту дрянь попробовал, перед тем как ей предлагать? Ты вообще понимаешь, что я сам бы тебя заживо закопал, если с ней что-то случилось не так…

— Договоренность была о чём? — заводит былую пластинку. — Мы выполнили! Будь кто другой на моём месте на этой вечеринке — его бы и на порог не пустили. Сам знаешь. Так что я сделал всё, что мог. Завязывай с нравоучениями. Ничего страшного с ней не произошло! Штука вообще безобидная и от неё она должна была стать как амёба. Посидела бы в уголочке, тупо пялясь оттуда, словно всё видит впервые и всё происходящее вокруг — это нечто невероятное и притягательное. Но, кто ж знал, Дим, что у твоей девчонки полный недоёб?! — усмехается, продолжая натянуто. — Рационализм приказал долго жить. Пустилась во все тяжкие. Сам знаешь, такое бывает, когда отключаешь голову. Тело следует инстинктам. Так что, давай на чистоту: ты получил, что хотел — разбежались они весьма некрасиво, девочка тоже получила своё — в итоге все в плюсе. И если, блядь, эти два понятия у вас не сошлись, то виноваты в произошедшем далеко не мы! Это твоё упущение. Ты её в следующий раз голодную за шведский стол посади, а потом горюй над тем, как она посмела наесться!

— «Да провались ко всем чертям эта белая рубашка», — срабатывает с запозданием после очередного удара. Неожиданность — лучший союзник успеха в схватке. У каждого из этих ребят за плечами бойцовское прошлое. И, всё же, этот парень пропускает два удара в слепую.

— Да завязывай, ты! — рычит, выставляя очередной блок в защиту. — Я с тобой не драться пришел, а доложить и показать как всё было! Что тебе ещё надо?! Её мужик улетел, она к тебе вернулась в слезах — успокаивай, люби, пользуйся!

— Заткнись и проваливай со своими советами, — выпаливаю, отступая назад. С размаху скидываю на пол всё со стола, упираюсь ладонями на пустую поверхность. Манжеты в этот раз сохранили свою белизну. Покраснели лишь костяшки пальцев. Если бить в корпус, то на ближайшей встрече с отцом можно вполне сойти за примерного сына.

Дверь звучно захлопывается и я повторно выдыхаю, пытаясь понять как разрулить это ситуацию с учётом наименьших потерь. На ум приходит только один человек, способный провернуть очередное безумие. Подарить мне время, которого катастрофически нет. На то, чтобы «успокаивать, любить и жалеть», и не задумываться о том, что кто-то дышит в спину.

Набираю номер, бросая в воздух:

— Прости, друг, я не хотел. Необходимость. Так вышло.

— Лисовский, — чеканит в ответ низким тоном, параллельно сообщая кому-то, что способен продолжить разговор спустя пару минут.

— Котя, ты ещё помнишь, кто обеспечил алиби, которое когда-то помогло тебе не угодить за решетку?⁵ — уточняю натянуто, сжимая кулаки до белеющих пальцев.

— Никогда подобного не было и вот опять, — разряжается смехом, понижая голос до минимума. — Верховцев, ты как никто другой знаешь, что надо мной не властно ни одно наказание, кроме порицательного взгляда жены. А в тот раз я заслужил благодарственную улыбку — значит, сделал всё правильно и, спустя года, обжалованию это дело не подлежит.

— И всё же…, — не унимаюсь, понимая, как это выглядит со стороны. При возможности провернуть всё самостоятельно — Костя бы никогда не услышал упоминания о нашем все дозволенном прошлом. Однако, это лучше, чем идти на поклон к отцу и каяться в содеянном, в надежде, что кто-то, чем-то, да как-то прикроет горящую задницу.

— И всё же, — парирует ухмыляясь. — Я долго думал над тем, как будет выглядеть твоя просьба о возврате долга.

— Коть, ты прекрасно всё понимаешь, — пытаюсь развести сведенную яростью челюсть в подобие некой улыбки. В итоге получаю лишь скрежет зубов, отражаемый в трубке. — Я бы не обратился, если бы не припёрло.

— Даже не спрашиваю, — звучно выдыхает в ответ. — Уже понятно, что придётся стать соучастником. Так что, при встрече. По телефону нельзя.

— Когда и в какой из столиц? — уточняю, припоминая даты и дни недели, в которые точно не улететь в Питер.

— Сегодня, — чеканит сосредоточенно. — Через полтора часа у Мосгорсуда. Я как раз закончу здесь с одним лёгким делом.

— Для тебя сложных нет, — усмехаюсь, отчасти припоминая его весомый послужной список.

— Ну, не скажи, — сквозь вздох, возражает в ответ. — Твою просьбу я ещё не услышал. Возможно именно она станет для меня неподъемной.

— Через полтора часа в парке напротив. Буду не один, — сообщаю, спонтанно протаптывая для себя более лёгкую дорожку.

— Дим, так дело не пойдёт, — вставляет резонно, переходя на заговорщицкий шёпот. — Я всегда готов вступиться за тебя, но за кого-то другого подставляться не стану. Теперь не те времена.

— Буду с дочерью, — проговариваю более мягко. — Ты же ещё не успел свести с ней знакомство.

— Сукин сын, — выпаливает хлестко и я пропускаю этот удар, понимая, что завязываю игру, нарушая все возможные правила. — Если ты решился поиграть на моих чувствах, ради согласия поучаствовать в какой-то афере, значит вляпался ты по полной.

— Верно, — соглашаюсь не споря. — Возможно смог бы справится сам, но…

— Но? — бьёт по ушам звучным смешком.

— Костя, я давно не в теме. Здесь и сейчас мне нужен практик, ловко использующий лазейки в законах. А за тобой не зря прикрепилось известное прозвище. Грех не воспользоваться подобным знакомством.

— Да, моя репутация порой опережает…, — протягивает задумчиво. — Сам не рад. Благо хоть фото особо нигде не фигурирует. Могу передвигаться спокойно… Давай через полтора часа на парковке у парка. А пока, извини, друг, не хочу даже задумываться в какое дерьмо ты меня затянешь.

— Повторюсь, что не стал обращаться, если бы…

— Если бы, да кабы…, — перебивает холодом. — Проехали. Как говорится «долг платежом красен», а на мой уже набежали большие проценты. Не опаздывай. Я позволяю эту пошлость лишь дамам.

Разговор обрывается. Телефон ложится на стол. Минут пять сижу в тягостной тишине, прокручивая в голове попутные мысли. Если кто и способен понять смысл моих поступков — это Костя. Если кто и способен раскрутить ситуацию так, чтобы я остался от неё в большом плюсе — тоже он. Ни один другой юрист с этим не справится. Следовательно, выхода нет. Необходимо перевесить львиную долю своих проблем на его широкие плечи. Остаётся только понять как выполнить это гладко и тихо для всех окружающих?

***

Разговор, за закрытыми дверями, с отцом натягивает нервы ещё сильнее, чем прежде. От меня привычно требуют «соответствия», но его угрозы, в очередной раз быть вычеркнутым из завещания, не впечатляют. Серьезнее звучат угрозы тестя, якобы переданные через посредника. Молча выслушиваю, лишь кивая на все возгласы о потере благоразумия. Спустя полчаса забираю дочь из дома родителей. Набиваю багажник вещами. Отпускаю няню на несколько дней. Попутно перебрасываюсь короткими фразами с матерью, так же обеспокоенной тем, куда подевалась моя совесть и когда, наконец, соизволю появиться дома?

Наверное, когда понятие «дом» начнет хоть немного соответствовать смыслу.

Полчаса в дороге. Детское кресло на переднем сидении заставляет стать одним из законопослушных. Скоростной режим, повышенная бдительность, отсутствие никотина в крови. Паркуюсь. Уже умело закрепляю детское кресло на каркасе коляски, не забывая уложить на дно сумку с термосом, что заботливо приготовила Марья Тимофеевна, узнав о нашей спонтанной прогулке. Интересно, наблюдая за этим, найдется ли такой идиот, кто заявит, будто из лучших побуждений я обязан отдать дочь другому, если с ним её мать, теоретически, будет более счастлива?!

Короткий темный затылок и слегка отросшая, зачёсанная в бок челка — первое, что бросается в глаза при взгляде на одного из мужчин, что расслабленно выдвигаются от здания в сторону парковки. Серый костюм без лишнего пафоса. Белая рубашка с поднятым воротником и ослабленный галстук. Рабочий день завершён. Толстая сигарета плотно зажата меж пальцев, как и стакан кофе из автомата, что виднеется в левой руке. Пристальный взгляд исподлобья, профессионально оценивающий мой внешний вид, ставший за последние годы не менее официальным. Секундное прощание с кем-то из прокурорских и уверенный шаг в мою сторону. По пути с остановкой у урны, чтобы выкинуть недопитый стакан и сигарету.

Вопреки былым воспоминаниям и прежним встречам в неформальной обстановке, тот, кто явился на встречу сегодня заметно отличался от того, кем был в памяти. Да и вообще, в пору усмехнуться тому, что с годами, вместо прежнего бунтаря и раздолбая, он стал всё более походить на своего отца. К сожалению, я на своего тоже.

Итак, Костя… Он же, известный в своих кругах, питерский адвокат: Лисовский Константин Юрьевич. (Продолжатель династии, основанной ещё прадедом и имеющий, к своим тридцати с небольшим, репутацию «бронетранспортёра», сминающего всех на своём пути. Статистика выигранных дел у этого парня никогда не опускалась ниже девяноста пяти процентов.) Он же Котя — свой, верный, непоколебимый по части морали и совести. Гнущий свою линию даже там, где нельзя. (Имеющий мягкое прозвище, что пошло по друзьям, и прижилось вместо имени, с лёгкой подачи его супруги.) Мой бывший однокурсник, друг и, по совместительству, должник.⁶

— Давно не виделись, — кратко здоровается он, протягивая вперёд руку.

Пожимаю в ответ, указывая на дочь:

— Был повод собраться, да вы пропустили.

— Не в текущем положении, — кривится в ответ, не сводя глаз с детской коляски. — Третье эко. У меня дома сейчас не принято упоминать о детях, а у тебя уже второй на подходе. Зависть — она, знаешь ли, бывает белой, но от этого не становится менее болезненной, — выдает короткую улыбку, которая вскоре сходит на нет, уточняя серьезно: — Сколько у нас с тобой времени?

— Если честно, понятия не имею. Сейчас, как видишь, спокойно спит, ну, а после, не известно в каком настроении она проснётся. Женщины в этом возрасте непредсказуемы.

— Тогда валяй о своём, а я пока, хотя бы заочно, познакомлюсь с этой красоткой. Носик точно мамин. Глаз не вижу, а вот лоб брови твои. Такая же привычка их напрягать, когда что-то идёт не так или тебя не устраивает, — протягивает с довольной улыбкой, аккуратно отстегивая ремешки кресла. — Многозадачность моя стезя, так что будь уверен, я слышу и запоминаю даже твоё дыхание и прописанные на лице мысли. Не трать время зря, вываливай, в каком дерьме ты хочешь заставить меня покопаться? — отстранено бросает в мою сторону.

— Это длинная история, — усмехаюсь в ответ, наблюдая с каким интересом друг рассматривает черты лица моей дочери. Она невольно гримасничает, реагируя на чужие прикосновения. Слегка кряхтит, но вскоре вновь засыпает, теперь уже на его руках, так и не открывая за эти мгновения глаза. Внутри, за эти минуты, нарастает эмоциональная буря. Если бы я доподлинно не знал, что он не причинит ей зла — ни за что бы не позволил даже приблизиться. Если бы не знал чем вызваны столь яркие эмоции на его лице — не позволил бы взять дочь на руки. Да и вообще отравился бы приступом ревности, увидев подобные эмоции к ней от постороннего(объекта мужского пола).

— У тебя мало времени, — укоризненно выговаривает мне Костя, ненадолго поднимая взгляд. — Будь добр уложиться пока моя дама терпелива ко мне и спокойна.

— Ты же понимаешь, что я не могу отдать её другому, правда? — выпаливаю резонно, напрягая челюсти и кулаки.

— Её, — вторит ласково, не удосуживая меня более взглядом. — О ком из трёх дам ты мне сейчас говоришь? Насколько я помню, у тебя есть жена, дочь и возлюбленная. За неё, кстати, не так уж давно, меня начинал просить старший. Не о твоём ли активном вторжении в её жизнь должна была идти речь? — уточняет с издёвкой, не меняя лаконичного тона.

— Когда это было? — задаюсь, ощущая как сердце пропускает удар, спустя секунды галопом срываясь с места.

— Незадолго до появления на свет твоей малышки, — комментирует, запуская цепочку воспоминаний. — После, видимо, инцидент был исчерпан и дальнейшие разговоры на эту тему, с его стороны, не последовали.

Пауза буквально плавит мозги в попытке понять, просчитать, какие действия, слова предшествовали тому, чтобы заставить её обратиться, к так называемому покровителю, (что когда-то уже помог уйти от меня, предложив свободную квартиру для проживания), в поисках некой защиты.

— Не стал сообщать тебе, чтобы не нагнетать и без того напряжённую обстановку, но…, — продолжает натянуто. — Димыч, ты же понимаешь, честь по чести, попросит брат — я отказать буду не в силах.

Выдыхает расслабленно, улыбаясь мирно сопящему на руках ребенку, что порой собирает губки в подобие бантика или дёргает носиком.

— В который раз удивляюсь умению старшего фантастически легко разгадывать самые сложные загадки и упускать из вида банальные вещи, лежащие перед ним на поверхности, — буквально убаюкивает плавностью голоса, словно рассказывает сказку, а не ведёт пространственную беседу. — Он, кажется, и не задумывался ни разу над тем, что мы с тобой одногодки и имеем схожее образование. Москва, конечно, большая, но ведь, он ни разу ни уточнял у тебя название вуза, где ты учился, чтобы соотнести его с тем, который посещал я до перевода в Питер за Юлькой?

— Нет, — качаю головой. — Оно и к лучшему. Без лишних домыслов и вопросов, — подытоживаю задумчиво. — Факультетов в Москве действительно много. Лишний раз не впадай при нём в меланхолию, вспоминая былых однокурсников. Надеюсь, что в доме родителей так же не осталось фотографий того бесценного времени. Куська тоже не в курсе, что мы знакомы. Ты уехал раньше, женился и в общей компании мы не встречались, — выдыхаю, останавливая логический ряд. — Пройдемся до фонтана? Там несколько лавочек. На расстояние и всё же рядом. Нам необходимо обсудить моё настоящее, а не копаться в грязном белье из прошлого.

— С твоего позволения, оставлю Алису Дмитриевну на руках, — протягивает издевательски. — Быть вхожим в дом мне теперь не грозит, так что неизвестно, когда ещё удастся безнаказанно её потискать.

Киваю, начиная неспешный шаг.

— Ты же помнишь, я говорил тебе про юношескую любовь, что периодически кружит голову моей ненаглядной? — уточняю с долей сарказма, неминуемо просачиваемого в голос.

— А я повторюсь, это чувство вполне может быть не детским увлечением, а самым, что есть настоящим. И что тогда, Дим? Ты всю жизнь будешь озираться на тени? — задаётся резонно. — Да, ей было пятнадцать на момент знакомства с ним, но ведь он поступил честно и не воспользовался её доверием и наивностью? Возможно, она додумала его образ, идеализировала, но, что если это реально любовь, от которой порой действительно некуда деться? Когда в разлуке срывает крышу, а сокращение расстояния доводит до исступления? Напомню, моему браку в этом году десять лет. Супруге двадцать шесть. Я сотни раз проходил это всё на своей шкуре.

— Хочешь сказать, моя любовь к ней ничто иное как уязвленное чувство собственничества? — задаюсь, чиркая зажигалкой. Выжигая на ходу лёгкие гарью и парами тяжелого никотина. Нервы расшатаны напрочь и сигареты остаются единственно верным, что позволяет ещё хоть как-то шатко держаться на плаву.

— Не без этого, Дим. Как и у каждого из нас, — задумчиво дополняет Лисовский. — Сам порой дохожу до ручки, понимая, что душу супругу своей любовью и иступленным желанием обладать её, а отпустить, возможно сделав намного счастливее. Ежедневно не напоминая о прошлом, которое не в силах переписать. Не заставляя стремиться к некому общему светлому будущему… И то, что я в тот день покалечил этого урода — многого не изменило. Ей стало морально легче, но не физически. Эхо тех дней до сих пор отзывается для нас отголоском. Возможно, если бы не твои показания, я бы действительно сел, а у неё появился бы шанс забыть обо всём, начать с кем-то другим, с чистого листа, реализовать во всех сферах жизни помимо карьеры…

— Однажды у вас всё получится и проблема «отпускать или держать рядом» решится сама собой, — парирую как можно мягче, замечая, что Костя всё же выпал из обещанной «многозадачности», уставившись невидящим взглядом на спящего ребёнка.

— Да, конечно, — вставляет болезненно, спустя долгую паузу. — Иначе зачем всё, что было до? Проще сдохнуть.

— Это не наши методы, — комментирую, прекрасно понимая про что он говорит. — В общем-то именно поэтому тебя и набрал. Я слишком давно на взводе от того, что творится вокруг. Без твоей помощи я лишусь дочери и единственной, кого хочу видеть рядом с собой. Изначально был план. Вернее то, чем он представлялся. Но, за последние дни было допущено слишком много ошибок… Без тебя мне не провернуть ничего из задуманного.

— Вижу нет смысла уточнять «готов ли ты отвечать за свои поступки»? Так что, давай как врачу, расскажи честно и без утайки, с самого начала, и плавно переходи к сути, — заявляет присаживаясь на край соседней скамейки. Дочь, так же тихо, будто обвитая коконом, лежит на его крепких руках. И на лице обоих, не зависимо от причины, заметна, практически идентичная, беззаботная улыбка.

— Я выдохся, Коть, — начинаю на выдохе. — Просто выгорел морально. С каждым днём это ощущается сильнее и давит настолько, что подгибает колени. Отцу нужен был этот брак? Ок, я выполнил: от безысходности и отсутствия желания спорить. Официальный наследник? Сам того не желая, справился и с этим условием сделки. Что остаётся теперь? Ждать как скоро Наташке наскучит создавать красивую картинку там, где её нет и в помине, и она подаст на развод, понимая, что теперь у меня нет повода прикасаться к ней даже пальцем? Или же пойти на поклон к тестю, по-хорошему объяснив, что моя кандидатура не годится в подмётки для его красавицы дочери? Или типа ей нужен хотя бы тот, кто сможет просыпаться в одной постели без неприязни? По итогу разделить всё имущество, откупившись и тем, что числилось при мне до этого абсурда. В очередной раз остаться ни с чем и вычеркнутым из завещания. Ну и… Поиметь возможность начать всё с нуля, дорвавшись до вседозволенности и желанной свободы? — глубокая затяжка заставляет прекратить «словесный понос», как любила выражаться одна из наших преподавателей. Комментарии к делу должны быть последовательными, ясными и чёткими. В моих же всё слишком натянуто и эмоционально. — Я задолбался за эти месяцы, — выдыхаю, склонив голову. — За последний год. Получая ежедневные отчёты о том где она, с кем. Не имея возможности быть рядом с ней. Банально приблизиться, поцеловать. Зная, как реагирует её тело на любое мое прикосновение. Загоняя себя в угол непрожитыми эмоциями и чувствами. Любые сборы физически проще этого морального давления. Иступлено хотеть её и понимать, что сейчас не время…⁷ А после заявляется он. Как раз в момент её рабочего отъезда в Питер, куда не отпустить было просто нельзя. Она слишком долго этого добивалась. И как ты думаешь я себя повел…?

— Сделал вид, что всё в норме, но где-то прокололся, — неспешно рассуждает Костя. Плавно покачивает на руках мою дочь, пока я, сидя на расстоянии нескольких метров, раскуриваю очередную сигарету, чем пытаюсь успокоить разошедшиеся нервы. — В чём? — задаёт с фирменным прищуром, от которого оппоненты частенько начинают ерзать на стуле.

— Пообещал ей не вмешиваться и дать ему фору в два дня.

Звучный смешок, с его стороны, разряжает короткую паузу.

— По итогу? — произносит с лукавой улыбкой.

— Послал парней следить за ней, закрепив задачу «любым способом предотвратить их сближение».

Костя кривиться в ответ, качая головой из стороны в сторону.

— И как? Преуспел? — парирует едко, явно просчитывая наперёд, чем подобное могло завершиться.

— «Любой способ» привел к тому, — начинаю, в очередной раз убирая взгляд из под его прицела, — что эти дебилы накачали её наркотой, а по утру она проснулась в постели со своим коллегой, которого прежде на дух не переносила.

— Карма…, — выдает Костя с очередным звонким смешком. Да, только после его лицо становится совсем невесёлым, проговаривая серьезно: — С этого места подробно. Будто на исповеди. В деталях. Чтобы я видел картину: кто, зачем, почему, и, как минимум, сколько грозит при детальном разборе тебе и каждому из фигурантов.

Делаю глубокую затяжку, собираясь с мыслями. Повторяю. Будто с головой окунувшись в происходящее последних дней. Проговариваю. Детально. Без обобщений и попыток скрыть свою непричастность. Выделяю отдельные сцены. После, избавившись от сигареты, удостаивая друга разбора имеющегося с собой видео.

— Да-а, — протягивает задумчиво, покачивая ребенка на руках в более длинной амплитуде. — Дела-а-а.

— Коть, мне необходимо выиграть время, — заявляю смиренно, продолжая сидеть рядом с ним, упершись взглядом в свои ботинки.

— Как ты это себе представляешь? — уточняет, опуская лишние комментарии. — В чем моя роль?

— Его контракт уже порядком просрочен, — начинаю размеренно, пытаясь озвучить план, который совсем недавно казался мне идеальным. — Компания нарушила все сроки сдачи объекта и его приезд был необходим ради заключения дополнительных соглашений. Я уверен, что они до конца не продуманы. Их можно аннулировать, признав обязательства не исполненными, заставить заплатить не малые штрафы, призвать к ответственности всех фигурантов.

— Так, — хмыкает в ответ. — Хочешь, чтобы я подал иск? Европейские суды длятся долго. Если покопаться серьезнее, можно добиться ареста исполнителей. Их, естественно, отпустят под залог, но, с подпиской о невыезде.

— Хочу, чтобы въезд на родину ему был ещё долго заказан, — комментирую хлестко, сжимая пальцы в крепкие кулаки. — Только ты сможешь обеспечить подобное. Никто другой из моих знакомых не осилит. Да и не возьмётся. И даже не предлагай идти на поклон к отцу. У меня и без этого с ним спокойного разговора не получается.

— Это да. Мой с годами тоже только жестит, — комментирует сухо. — Дим, от своего имени я это провернуть не смогу. Если старший узнает… А он узнает: огребу не по-детски. У меня есть знакомый в Стокгольме. Практик. Как и просил. Сформировать прощение от его имени-раз плюнуть. А, если пообещать ему участие в громком деле: приписать к иску вездесущих зелёных, покопаться в архивах ООН, на тему сохранения исторической ценности данной части города или непосредственно занимаемого участка, докопаться до сути задержки сдачи объекта, поднять профсоюзы с жалобами сотрудников, нарыть информацию о несчастных случаях или расовых унижениях рабочих, отследить наём нелегалов… В общем, можно спокойно закрыть ему выезд на год или два. Вопрос, как долго ты готов это спонсировать?

— Чем дольше, тем лучше, — выношу вердикт, единогласно верша чужое будущее.

— Дим, ты уверен? — уточняет в последний раз. — Если я сейчас это закручу, то после, в один миг, это не остановишь. Оно того стоит?

— Она того стоит, — киваю на дочь, активно хлопающую глазками и скривившую маленький ротик, в желании расплакаться, глядя на Костю. — Чем больше ты дашь мне времени, тем лучше. Поверь на слово, Коть, тебе проще сейчас согласиться сделать то, о чем я прошу. Чтобы после, не подписывать в одном из участков, аналогичное прошлому, подтверждение алиби.⁸

— Будь, по-твоему, кивает в ответ, поднимая дочь более вертикально.

— Алиса Дмитриевна, — проговариваю серьёзно, привлекая её к вниманию. Надув слегка вздрагивающие губки, эта малышка, которой ещё поддерживают голову, из-за визуальной хрупкости и схожести с фарфоровой куклой, внимательно следит за моим выражением лица: будто оценивая, дам ли я слабину, как повод расплакаться. — Позвольте представить вам, — продолжаю вполне официально, — самого что ни есть, живого и настоящего, способного решить все наши проблемы, Адвоката — Дьявола. Он же дядя Костя. Прошу любить и жаловать. Любить в особенности. Так как проблем у нас с тобой, малыш, много.

— В ближайшее время станет на одну меньше, — мягко парирует Костя. — Не упусти этот шанс. Другой может не подвернуться.

— Мой стимул в твоих руках.

— Ты прав, — соглашается лёгким кивков. — Это единственно верное, за что стоит бороться.

***

Лика

— Ну, и кто его так разукрасил? Рассказывай! И во всех подробностях! — заговорщически шепчет Лизка, наклоняясь ко мне буквально через весь столик в кафе.

(Как я не пыталась, а перевести тему разговора на нечто другое помимо куратора, никак не вышло. Её терпения едва хватило на пару минут, что официант потратил на принятие заказа. Как только он отошёл в сторону, эта неугомонная девица уже лежала грудью на столе, в желании услышать из первых уст занимательную историю знакомства с питерским членом команды.)

— Не хочу об этом говорить, — пожимаю плечами, наблюдая полное недоумении на лице подруги.

— Но, ведь…, — запинается, сводя в напряжении брови и нервно закусывая губы.

— Ты не отстанешь, я знаю, — грустно улыбаюсь, отводя глаза в сторону. — Шеф всё-таки дал мне десять дней отпуска. Постараюсь не потратить их зря. Необходимо хоть немного морально восстановиться. Не ищи. Не звони. Телефон всё ещё будет выключен, так что…, — выдыхаю, совершая недолгую паузу. — После, возможно, мне и самой захочется всё это обсудить. Или поплакаться. Кто знает. На что будут силы.

Её пристальный взгляд сопровождает мой монолог молчаливым укором. И, лишь официант заслуживает от неё одобрительного кивка, выставляя перед нами две чашки кофе и тарелку с миниатюрными десертами.

Запихиваю в рот один из них, в случае чего, не желая даже иметь возможность отвечать на какие-либо вопросы. Прикрываю глаза, запивая сладость щедрым глотком горького кофе. Нуга и карамель медленно плавятся на языке. Сковывают челюсть, при желании прожевать с неким напором. Однако, мой выбор сейчас далеко не огорчает. Он дарит как минимум пять минут тишины и спокойствия.

— Вест, ты реально собираешься куда-то уехать? — слышу от неё спустя десяток минут, которые мы провели в полном молчании. Я делала вид, что наслаждаюсь десертом. Подруга героически выдерживала долгую паузу. Не забывая при этом прожигать меня насквозь своим обиженным взглядом.

Уехать… Эхом повторяется в мыслях.

— Возможно, — отвечаю кратко, начиная всерьёз рассматривать эту идею.

— С Марией Тимофеевной? — уточняет с напором, собирая по крупицам обрывки поступающей информации.

— Так было бы проще…, — соглашаюсь, прогоняя череду образов перед глазами. — Пожалуй нет. Ей тоже необходим отдых.

— А Димка? С вами? — закусывает губы, ожидая реакции.

— Лиз, я не знаю, — парирую неопределенно. — Наверное тоже нет. Я, итак, на него слишком многое взвалила.

— Куда? Зачем? Да что у вас там вообще произошло? — настырно заваливает вопросами, на которые я сама не нахожу ответа. — Свихнешься с вами! — выдает хлестко, считывая моё молчание как знак недоверия. Поджимает локти, складывая руки крест-накрест. Выражая закрытой позой всё своё праведное негодование. Буквально отзеркаливая физически мое моральное состояние. Желание закрыться от всех, исчезнув с радаров.

— Уже не знаю, что думать — фыркает она недовольно. — Вест, я запуталась!

— Я тоже, — парирую тихо, отвечая на колкий взгляд своей вымученной улыбкой. — Надеюсь, есть выход. Иначе мне придется попросить тебя о выполнении одной маленькой просьбы.

— И какой же? — уточняет, слегка смягчаясь и заинтересованно всматриваясь мне в глаза.

— Поделиться контактами своего психолога. Лучше, конечно, грамотного психиатра, но, только где его взять? А ведь только они вправе выписывать рецепты на психотропные таблетки…

Наша встреча с Лизкой заканчивается неотложным телефонным звонком. Не моим, учитывая тот факт, что в эти дни аппарат остаётся не включенным. Если сильно понадоблюсь — найдут и без помощи мобильного. В обратном же случае… Говорят, что серьезные разговоры необходимо вести на холодную голову. Перед тем, как объясниться с Максом, мне тоже необходимо «остыть». Разобраться в себе. В своих чувствах и ощущениях от происходящего. Сейчас же… эмоции не позволяют видеть дальше собственного носа, а страх потерять с Ним связь навсегда и вовсе пресекает любое желание двигаться дальше. Сейчас бы… действительно, что-нибудь выпить. И можно покрепче. Вот, только, алкоголь не приносит в мою жизнь ничего хорошего. Значит от него так же, впредь, лучше воздержаться.

***

Ключ в дверном замке не проворачивается и на пол оборота. Осторожно толкаю дверь вперёд, запоздало припоминая, что у Верховцева есть запасные ключи не только от квартиры, что я занимаю, но и от машины.

— Я дома, — заявляю с порога, разуваясь рядом с его ботинками. Классическая обувь сменила привычные кроссовки, а значит он был настолько занят, что даже не успел переодеться. Поехал со встречи к родителям, чтобы забрать дочь, а дальше… Неизвестно, что помешало ему переодеться во что-то более удобное, чем официальный костюм. Димка не любит вычурную классику. Вечно пытается, в знак протеста, разбавить благопристойный вид некими аут фитами. Но, что правда, то правда: классический костюм ему несомненно идёт. И всё же, почему он не сменил его сегодня на что-то более удобное для поездки с ребёнком?

Глубокий вдох, в попытке собраться с мыслями. Его ботинки так и не дают мне покоя, вызывая очередной приступ тяжести, настигший столь не вовремя. Он ощущается камнем, залегшим на грудь. Совесть не просто обретает голос, она начинает вопить, отражаясь вибрацией в висках. Ведь, Димка, итак, из последних сил, мечется между тремя домами, а я… Доставляю лишние проблемы, позабыв насколько велики те, в которых он варится ежедневно. Если я уеду на ближайшие дни — это тоже станет для него неким подспорьем. А, если научусь лучше справляться без чужой помощи — станет и того проще. Остаётся только убедить Димку в том, что я способна не создавать ему лишних проблем. Не доставлять неудобств. Однажды всё же необходимо взрослеть и брать бразды правления своей жизни в собственные руки. Кажется, для этого сейчас самое лучшее время.

— Привет, родная, — тихим шепотом встречает меня Верховцев. Он стоит на пороге детской, плавно покачивая дочь на руках. Её глаза уже довольно плотно прикрыты, а пальчики всё ещё так же крепко удерживают за выступ полупустую бутылочку. Того и гляди резко дернется, обрызгав отца сверху донизу.

— Давай я помогу, — прошу, одаривая его благодарной улыбкой. — Иначе ты весь испачкаешься, а чистой рубашки или твоей переменки у меня попросту нет.

— Это отличный повод для того, чтобы забросить всё в стирку и остаться у тебя на ночь, — протягивает с довольством во взгляде. — И как я раньше сам до этого не додумался?

Аккуратно забираю дочь из его рук, отставляю в сторону бутылочку и отношу её в кроватку, стараясь не реагировать на излишние Димкины комментарии.

— Спасибо тебе за всё…, — завожу ненавязчиво, подходя ближе.

— Такое начало разговора не предвещает хорошего, но, раз уж начала, продолжай, — хмыкает недовольно, сопровождая пристальный взгляд лукавой улыбкой.

— Дим, если тебе сегодня действительно некуда идти, то можешь остаться. А завтра с утра мы с Алиской уедем. Не могу сказать точно на сколько… В моём распоряжении чуть больше недели.

— Та-а-ак…, — протягивает, заставляя пожалеть о произнесенных словах. — Могу я поинтересоваться куда ты собралась? И почему ставишь меня перед фактом не удосужившись обсудить детали? И, не кажется ли тебе, дорогая, что поехать втроём, в любом направлении, всё-таки проще?

— Дим, я неплохо чувствую тебя и вижу в каком ты сейчас состоянии. Напрягать ещё больше…, — поджимаю губы, пытаясь подобрать слова так, чтобы они не звучали двояко. — Бесчеловечно что-ли? — выдаю замолкая. Его тяжёлый взгляд пристолбляет к полу. О чём бы не были сейчас его мысли, в данный момент ясно одно — хорошего в них нет. Они чернее любой тучи. И находиться рядом с этой мглой, словно ходить по лезвию ножа. Один неверный шаг и… — Мы поедем к маме, — выдаю в одно слово, стараясь хоть как-то ретироваться. — Телефон брать не стану, если будет необходимость наберёшь её или позвонишь на домашний.

— Замечательно, — выдает бесстрастно. — Я как раз успел соскучиться по родной тёще. Ты же не против, если я завезу вас к ней и, возможно, сам останусь перекантоваться на несколько дней?

— Дим, мне надо побыть одной и всё хорошенько обдумать, — проговариваю аккуратно, стараясь не отводить глаза. Метание взгляда в разные стороны будет считано им как ложь. И не важно, что я попросту сильно переживаю, и действие успокоительных таблеток, выданных доктором давно сошло на нет.

— Ясно, Кусь, — фыркает, задумчиво качая головой. — И на какие вопросы ты станешь искать там ответы, м? Ведь ты не хуже меня знаешь, что в жизни на самом деле всё просто. Черное — это чёрное. Белое — и есть белое. Не надо придумывать сотни оттенков и обожествлять чужие поступки. Он улетел. А я здесь. Был. Буду. Да и, в аналогичной ситуации, тоже остался бы, плюнув на всё: репутацию, деньги. Тебе это ни о чём не говорит, родная? Я уже оставался ни с чем ради тебя.⁹

— Из-за меня, — поправляю на выдохе, нервно закусывая губы.

— Не привирай, у меня был выбор. Я выбрал тебя, послав отца к чёрту. Хотел и второй раз поступить так же. Сама знаешь, ему туда и дорога, но пришлось уступить, и найти компромисс… И, это, кстати, тоже ради тебя.

— Дим, ты понимаешь, что говоришь? — уточняю с кратким звучным смешком. — Ты ради меня женился? Серьёзно?

— Уступил отцу, — поправляет резонно. — Ради того, чтобы не потерять контроль над ситуацией. Сохранил агентство и своих людей, чтобы банально знать где ты, и как ты. Чтобы иметь возможность, не считая финансов, оплатить хорошую клинику. Использовать связи для выхода на лучшего врача. А после, содержать при необходимости двадцать четыре на семь лучших помощников, — фыркает звучно, протягивая с толикой нравоучения. — Кусь, если бы отец прижал меня тогда — этого всего у нас попросту не было. В этот раз он бы не оставил за мной даже квартиру. И что в итоге? Скитаться по друзьям, занимая на очередной начальный капитал? На это времени не было. Так что да, мне пришлось уступить. Но, надеюсь, в ближайшее время я решу и эту проблему.

— Спасибо, — выдаю кратко, слегка обходя его стороной.

— Ты так отвечаешь на каждое моё признание в любви, — бросает в след и я вновь ощущаю, что пропустила удар. Не доросла. Не дотянула. — Пора придумать что-нибудь новенькое, — язвит Верховцев, наполняя комнату тихим смехом.

Обычно, мне нравится его смех. Он привычен и напоминает о чём-то хорошем. В какой-то мере я его даже люблю. В те моменты, когда его смех не наигранный, искренний и добрый, а не когда бьёт по вискам барабанной дробью. В этом случае он меня больше пугает.

Оборачиваюсь, уточняя за порогом:

— Так тебе есть куда идти или ты остаёшься на ночь?

— Было бы очень мило с твоей стороны показать всё своё гостеприимство, — проговаривает заискивающе, пожимая плечами. — У меня очередные недопонимания с отцом, так что, либо я ночую в офисе, либо ищу гостишку поблизости. Мать погонит из дома к Наташке, а я сегодня абсолютно трезв и не настроен её видеть.

— Я постелю тебе в спальне, — парирую нейтрально, стараясь не перейти тонкую грань, где благодарность становится чем-то большим. Очередным утяжеляющим камнем на шее. Ощущением дико обязанной перед ним за всю эту питерскую ситуацию. Когда-то Макс учил о неприемлемости подобной линии поведения: чувство вины-лучшее оружие манипулятора. Однако, как быть, если всё плохое уже произошло? И, как быть с тем, что без Димки я бы не смогла ни с чем этим справиться? — Верховцев, не смотри на меня так, будто я не одета, — усмехаюсь, понимая, что он мог считать мои слова абсолютно превратно. — В отличие от тебя, я буду спать в детской. Соскучилась за эти дни по дочери.

— А по мне нет? — уточняет с задумчивой полу улыбкой. И взгляд на миг становится по-мальчишески дерзким. Как раньше, когда между нами не было пропасти из проблем. Когда я смотрела в него, в надежде раствориться и выкинуть из головы «свою надуманную любовь к Максу». Сколько лет меня все убеждали, что «стерпится — слюбится», а в моменты радости или печали, из всех людей на планете я, почему-то вспоминала только другого. Просто молилась за него, желая хотя бы ему счастья, которое вечно от меня убегает. И что в итоге? Я понятия не имею, где Макс, с кем он, но продолжаю думать о нём неустанно. А Димка здесь. Рядом. И наша дочь тоже… Выбор — всегда такая сложная штука. Обретая, обязательно что-то теряешь.

— Соображу что-нибудь на ужин, — проговариваю уклончиво, разворачиваясь в сторону кухни.

— Кусь, тысяча тем ждёт обсуждения. Ты поговоришь со мной позже? — Димка слегка повышает голос и я автоматически однократно киваю в ответ. Не видя его. Не уточняя о чём именно пойдет речь. Надо, значит… Сворачиваю в противоположную сторону, стараясь как можно тише достать из сумки таблетки. Две под язык. И ещё одну про запас. Всё устаканится. Позже. Уже сейчас эмоции притупятся и мне станет легче. Сердце вернёт свой привычный ритм. Это безэмоциональное болото, в которое погружает лекарство, позволяет долгое время не думать о Максе. Не сходить с ума, пытаясь поставить себя на его место. Эти таблетки будто активируют в голове белый шум, затмевая им любые неприятные мысли. Вопрос лишь в одном: что я стану делать, когда закончится блистер? И смогу ли я держаться без них дальше? Есть ли у меня на это силы?

***

— Кусь, ты же отдаешь себе отчёт в том, что лучшим отцом для Алиски и мужем для тебя не станет никто другой, кроме меня? — уточняет Верховцев, ловко примостившись головой на моих коленях во время просмотра телевизора. Пиджак, аккуратно водружен на плечики, а вот рубашка и брюки завтра будут в изрядно потрёпанном виде, так как их владелец бессовестно развалился по всей длине дивана, используя выгодную позицию в своих интересах.

В итоге: я оказалась в самой неудобной позе для серьезного разговора. Когда «глаза в глаза». И через чур много. И слишком откровенно. Когда эмоции как на ладони, а отвести взгляд равносильно самоубийству. Оппонент с лёгкостью считывает даже намек на ложь, не то, что попытку провернуть авантюру с достоверным обманом.

— Дим, ты играешь не по правилам. Это звучит как шантаж, — выдаю плавно выравнивая дыхание. Стараясь не поддаваться и дальше на подобные провокации.

— А прямо «да или нет» ответить настолько сложно? — задаётся, растягивая губы в улыбке.

— В нашем случае время само расставит всё на места. Я обещала тебе всегда и всюду содействовать общению с дочерью, и опровергать какими-то действиями свои слова не намерена.

— Я знаю про твой пунктик, поэтому, как ныне несвободный человек повторно не переспрашиваю про себя, — фыркает смеясь. Плавным движением подушечки пальца касается моих губ, проговаривая несдержанно: — Блин, Кусь, но всё же, м? Ты пойдёшь за меня, когда всё это закончится?

— Ты серьёзно? — уточняю, выводя губы в болезненную гримасу.

— Как никогда раньше, — припечатывает железобетонным тоном.

— Дим, это очень глупо с твоей стороны…, — начинаю, не находя подходящих слов.

— Глупее было бы не заявить о серьезности своих намерений, — парирует с довольной усмешкой. — А так, ты в очередной раз задумаешься и, возможно, в подходящий момент чаша весов всё же накренится в нужную сторону.

— Надежда умирает последней? — хмыкаю, лёгким движением руки поглаживая его по волосам. В том, что в этом мире есть трое несчастных людей — виновата именно я. Но отмотать время назад, увы, невозможно.

— Любовь, — заверяет серьёзностью Димка. — Любовь умирает намного позже надежды, потому как только она может подпитывать её на последнем издыхании.

— Ты только что подписал нам смертный приговор, — выдаю дрожащими губами, опуская вниз уголки ненадолго взыгравшей улыбки.

— Я способен обжаловать любой приговор. Не забывай об этом, — согревает мягкостью голоса, будто рассуждая о чём-то приятном. — Как только ты соизволишь признать, что твои воздушные замки пали — обретёшь под ногами твердый фундамент, который я выстраивал для нас эти долгие годы.

— Давай сменим тему, — прошу запоздало. Дыхание сбоит, а сердце непослушно мчится галопом. Я, мы — всё перемешано в кучу. С таким подходом мне в своей жизни не разобраться.

— О чём моя милая хотела поговорить? — уточняет, слащаво выводя каждое слово.

— Расскажи мне, почему сегодня я всё-таки получила это повышение? — выдаю серьёзно, замечая гримасу, искажающую прежде весёлое лицо. — Что у тебя есть на куратора?

— Ничего из того, что тебе неизвестно, — хмыкает сухо Верховцев. — Две камеры на входе в клуб. По ним, итак, всё ясно. Зашли вместе с большой компанией, вышли в районе двух, сразу сели в такси. Водилу пробили. Запомнил. Видео нет. Внутренние камеры здания, этот день, целенаправленно не писали. Сливов в сеть ребята так же не нашли. Поэтому, возможно, своим отказом от места, он решил почистить свою карму, ну или же расплатился с тобой за проведенную ночь.

— Сомневаюсь, что мои умения стоят такого подарка, — фыркаю звучно, заметно кривясь в ответ. — Ты считаешь это его рук дело?

— Я бы не списывал этого со счетов, — устало зевает Верховцев. — Но видео и фото с его устройства, и облака удалены, так что постарайся как можно скорее выкинуть это из памяти.

— Сказать проще, чем сделать, — протягиваю, отворачиваясь на вздохе.

— Родная, попробуй переключиться на что-то другое, — произносит заискивающе. — Вот, например, ты не задумывалась о том, что неплохо иметь погодок? У меня в последнее время как-то очень неплохо получаются дети. Грех не воспользоваться.

— В этом случае я бы сразу предпочла родить двойню, — фыркаю, не воспринимая озвученные фразы всерьёз.

— Кусь, ну, если бы ты предупреждала заранее я бы лучше старался. Хотя, кто знает, в следующий раз и такое может получиться. Так как насчёт?

— Знаешь как появляются сводные братья и сестры? — уточняю лукаво. — Если ты ещё пару раз постараешься с кем-то, то у тебя в арсенале появится целый штат погодок. Это ли не счастье, правда, Дим? И главное: рожать не тебе.

— Проблема в том, что стараться с кем-то мне не особо-то интересно. Да и детей от других я как-то не жалую, — выводит серьёзно, остужая мой пыл холодным взглядом настолько, что хочется мгновенно отвести в сторону глаза.

— Верховцев, ты же осознаешь тот факт, что в твоей семье скоро появится ребенок? — уточняю, пытаясь уловить в его словах долю адекватности.

— Маленькая моя, — шепчет убаюкивающе нежно. — Для меня семья — это ты и Алиска. Я честно заплачу отступные на того ребёнка. Возможно, я даже буду периодически участвовать в его воспитании, но это не значит, что, при первой возможности, я не избавлюсь от штампа в паспорте, как от ненужного балласта.

— Порой ты очень жесток, — выдаю тихо, пряча глаза и поджимая губы.

— Зато ты у нас само сострадание, — хмыкает звучно. — А противоположности, как правило, притягиваются… Да и, по отношению к вам я исключительно белый и пушистый. А ещё тот, кто способен в миг решить любые твои проблемы.

— Главное, чтобы ты не захотел мне их создать, — проговариваю, ощущая как дрожат губы. — Думаю, в этом плане тебе тоже не было бы равных.

Притягивает к себе, оставляя невесомый поцелуй в районе виска. Поглаживает по голове, уточняя невинным тоном:

— Родная, откуда эти чёрные мысли? Я всегда на твоей стороне. Был. Есть. Буду. Отвезу вас завтра? — уточняет без перехода, ловко прыгая с темы на тему.

— Мне удобнее быть там на машине, — поясняю кратко, всё ещё прокручивая в голове неприятные мысли.

— Не вопрос, отвезу на твоей, а Серёга на моей поедет следом. И все в плюсе: я буду уверен, что вы в порядке, ты оставишь за собой возможность мобильности.

— Хорошо, — соглашаюсь кратко, не имея желания спорить. И, лишь, дочь спасает дальнейший разговор от провала, призывая своим нарастающим плачем вернуться к ней в комнату.

«В каждой шутке, лишь ещё доля» — пульсирует в мыслях. А что, если Димка и правда решит сообразить мне проблем? С чего они начнутся? Какой тыл необходимо прикрыть в первую очередь?

— Ты ведь ничего с ним не сделаешь? — уточняю с опаской, заметив на пороге Верховцева. Дочь, прижавшись всем тельцем лежит на руках, пытаясь уснуть под барабанную дробь моего сердца.

— Родная, кого ты имеешь в виду? — ухмыляется Димка и я ощущаю тот самый холодок, пробегающий по спине в момент дикого страха. И, если изначально я хотела уточнить о дальнейшей судьбе куратора, то сейчас все мои мысли переметнулись на Макса. Молчание и дьявольский огонёк, играющий в темных глазах только подтверждают все мои опасения.

— Обоих, — выношу кратко, слыша в ответ звучный смешок.

— Я обещаю тебе, что с моей подачи с их голов не упадёт ни один волос.

— Но твои ребята порой умеют действовать без приказа, — заключаю, едва дыша.

— Никогда не порицал саморазвитие и инициативу, — пожимает плечами Верховцев. Дополняя со знанием дела: — В рамках закона, естественно.

— Дим…, — выдыхаю протяжно укладывая дочь в кроватку. Подхожу ближе, проговаривая чуть громче шёпота: — Оставь их в покое, пожалуйста.

— Вообще-то не собирался и трогать, но раз ты настаиваешь, — выводит театрально, на манер комедийного фарса. — Только, Кусь, тебе не кажется, что пора бы уже определяться? Давай заключим сделку, — ухмыляется плавно поглаживая тыльной стороной ладони по моей щеке.

— Продолжай, — соглашаюсь, прекрасно помня, что Димка не нарушает свои обещания. Его взгляд становится веселее, а движения приобретают более хозяйский оттенок, видимо решив, что моя реплика относится и к ним. Ловко ухожу из под его руки, отступая на полшага. Верховцев морщится в ответ, продолжая менее жизнерадостно:

— Давай заключим на обоюдно равных условиях: я не лезу в твои отношения, не ломаю носы твоим парням и веду себя в отношении всех вполне мирно и дружелюбно, в ответ ты позволяешь мне безлимитно находиться рядом с тобой и дочерью, заниматься её воспитанием и не учишь её называть папой кого-то другого, но…

Резкий вдох под острое «но», буквально разрывает лёгкие. Сердце вновь заходится в дикий галоп, а разум пытается просчитать чем закончится эта бравада.

— Но…? — шепчу пересохшими губами в момент, когда Димка растягивает на губах довольную улыбку.

— Кусь, если ты не выйдешь замуж до двадцати пяти, то все условия аннулируются и я меняю твою фамилию на свою, узаконивай сей факт штампом в паспорте.

— То есть ты даёшь мне на «выгул» чуть менее года? — усмехаюсь в ответ.

— Десять месяцев и три дня, — если быть точным, — поправляет Верховцев. — Разве для настоящих чувств этого мало? Но учти, давай договоримся на берегу: ты не тащишь своего ненаглядного, или любого другого в ЗАГС самолично, не покупаешь платье и прочую атрибутику по типу намека, а честно ждёшь предложения.

— Я не понимаю логики твоих мыслей, — признаюсь, искренне смеясь.

— Всё просто, родная. Если это судьба, что ж, я отступлюсь. Нет, значит помогу тебе наконец-то сделать правильный выбор. В любом случае все остаются в плюсе.

— Остаётся только подписать соглашение кровью, — хмыкаю, обдумывая его слова. Пытаясь уловить суть, которая лежит на поверхности или же, наоборот, спрятана за ними.

— Зачем же такие сложности? Во все времена сделка с женщиной ознаменовала своё начало с поцелуя. К чему менять традиции?

— Будем считать это благодарностью за все эти дни, — соглашаюсь, плавно кивая. — Я бы не справилась одна. Ты слишком много для нас сделал.

— Это да, любовь моя, — фыркает себе под нос. — Ты даже не представляешь насколько много я делаю для вас. Для тебя.

Невесомо прикасаюсь губами к его щеке, тихо шепча:

— Спасибо.

— Эй, милая, это не поцелуй, — взрывается, грозно шипя. — Мы так не договаривались!

— Ты не уточнял насколько долгим он должен быть, — улыбаюсь в ответ, плавно уходя от двери. — Спокойной ночи, Дим. До завтра.

— Если бы я не терял голову, находясь рядом с тобой, то прописал бы всё до малейшей детали, — проговаривает недовольно, не двигаясь с места.

— Я выполнила условия? — уточняю, стараясь визуально оставаться спокойной.

— Десять месяцев…, — начинает монотонно.

— И три дня. Я запомнила. Спасибо.

— Вот за это я тебя и люблю, — проговаривает Верховцев с довольной ухмылкой. — Ты единственная, кто способен меня обойти. Тем более, если дать тебе фору. Доброй ночи, моя хорошая, — завершает ласково, наконец прикрывая за собой дверь. Оставляя меня в комнате дочери. Не одну и всё же наедине со своими страхами и мечтами. Суждено ли им когда-нибудь сбыться? Десять месяцев и три дня… Двадцать пять, как очередная точка отсчёта. Дурацкая шутка, не стоящая повторения дважды.

Пара таблеток под язык. Не думать. Не верить. Не ждать…

— Доброй ночи, Макс. Где бы ты сейчас ни был, — шепчу, вглядываясь в освещенный двор за окном и абсолютно беззвездное небо. — Прости меня за всё, — повторяю словно мантры, не единожды на протяжении этого дня. Дополняю кратко: — Люблю…, — в глубине души, тихо надеясь, что все недавние признания, произнесенные до того рокового утра, для него тоже не просто слова…

***

Небольшие узкие улочки. Запах цветов, растущих на самодельных клумбах. Прямо посреди газона, рядом с привычными взгляду «хрущевками». Жизнь здесь словно застыла на заре моей юности. И всё вокруг, уже долгое время, остаётся неизменным: те же тюльпаны, пестреющие яркими пятнами, те же пышные кусты душистой сирени, даже ямы на дорожках и то те же. Однако, и в этой привычной картинке есть своя переменная: это я, уже далеко не девчонка, гуляющая с коляской, по улицам города детства.

— София! — окрикиваю пепельную блондинку в элегантном льняном брючном костюме, что заворачивает к своему подъезду. Она оборачивается с улыбкой, стопоря на мне свой взгляд. Подхожу ближе. Практически не дыша. У неё иной цвет глаз, но мягкость взгляда всё та же. Его. И умение улыбаться глазами тоже. Говорить взглядом намного больше озвученных слов.

— Добрый день, Лика, — припевает приветливым тоном, подходя ко мне. Слегка наклоняется, заглядывая в коляску. При этом, непослушная прядь волос потоком воздуха выбивается из её идеальной прически и кокетливо падает на лицо. — Сегодня ветрено, — комментирует тихо София, не стирая с губ добродушной улыбки. — Может поднимемся ко мне, чтобы не застудить малышку? Муж в отъезде. Мой перерыв на обед около часа.

— С удовольствием, — проговариваю с долей смущения, пытаясь так же беззаботно улыбнуться в ответ.

— Давай я чем-нибудь тебе помогу, — заявляет, придерживая подъездную дверь, пока я «паркую» коляску и отстегиваю от каркаса автокресло.

Аккуратно забирает дочь, оставляя мне её сумку с преданным. Проговаривает полу шёпотом:

— Сто лет не общалась с такими крохами. Кстати, с последней нашей встречи, ты ещё больше похорошела. Неудивительно, что мой сын потерял голову.

— София, я пришла…, — начинаю несмело.

— Давай поговорим в квартире. Минус маленьких городов в том, что в них даже у стен есть уши. Это никогда не играет на руку. А я наслышана о том, что отец твоей дочери не так уж и прост, — улыбается, начиная неспешный подъём. Монотонно киваю, наблюдая за тем, как она крепко удерживает в руках автокресло, выбивая каблуками отточенный ритм о бетонные ступени. Статная осанка, простота и лёгкость движения. Кажется, мой визит ничуть не изменил её прекрасного настроения. Не подействовал напрягающим. Следовательно, есть шанс на то, что этот разговор принесет мне какую-то пользу.

Стандартная лестничная площадка. Щелчок замка. Распахнутая дверь открывает взгляду полумрак застывшей квартиры. Захожу, примостивши объёмную сумку на мягкую банкетку.

— Мы здесь не часто бываем, — комментирует хозяйка, проходя в сторону кухни, где опущены французские шторы. — Порой захожу с работы в обед, убедиться, что с квартирой и цветами всё в порядке. Выпиваю кофе в знакомой обстановке. Смотрю в окно. Ностальгирую. В тёплое время года мы всё больше живём за городом, — проговаривает монотонно описывая свои привычные будни. Фиксирует автокресло с ребенком, посреди мягкого диванчика в кухонном уголке. На всякий случай обкладывая подушками для устойчивости. Продолжая, разговаривать со мной и, одновременно, не спуская глаз с дочери. Не имея возможности оценить мою молчаливую реакцию на те или иные слова, не считывая мимику, не замечая отражение боли, вызываемое некоторыми фразами. Кажется, сейчас София слишком увлечена появлением ребенка в этой квартире, чтобы замечать неладное с кем-то другим. — Ты наверное знаешь, Максим подарил нам один из своих проектов. Другой отдал другу. Тот, что с такой тщательностью долгие годы создавал для себя, продумывая каждую деталь. Я всегда надеялась, что именно в этом доме закончится его аскетизм. Появится желание завести семью. Обосноваться в определенном месте. Он, по своей природе, всегда был минималистом. Ему так мало необходимо для счастья… Сейчас строительство этого дома в самом разгаре. А толку… Честно сказать, я была шокирована, когда узнала, что он решил строить его не себя. И дело совсем не в том, что сын возводит дом для друга за свои средства. Максим хорошо зарабатывает и практически ничего не тратит, так как считает, что ни в чём не нуждается, но я до последнего не могла понять, почему он расстался с этим проектом? Как и зачем он его отдал другому? Ведь, по сути, это словно его ребенок, которого он так трепетно растил, воссоздавал, собирал по крупицам. Подстраивал под себя. Продумал каждую мелочь. И знаешь, единственное, что приходит на ум: мой сын сжигал мосты. Обрывал последние связи, что способны удержать его здесь и теперь я боюсь даже…, — замолкает со вздохом, меняя тему. — В отличие от всего, что он ранее создавал, наш загородный домик очень небольшой и очень уютный. Своеобразный вакуум от всего мира. Райский уголок с просторной и светлой мансардой. В общем, идеальное место для двоих людей, доживающих на этом свете свой век.

— Что вы, София, вы молодая и красивая женщина…, — замечаю, комментируя её последнюю фразу. Стараюсь отвлечься от картин, что мелькают перед глазами. Вспоминая тот проект, что когда-то в миниатюре показывал Макс. Слегка тушуюсь под её мягким взглядом, обращенным на меня буквально урывками. Как я могу сейчас перед ней комментировать действия её сына, отчётливо зная, что являюсь причиной для них?

— Лика, мне уже почти шестьдесят. Моему мужу и того больше. Для женщины это возраст увядания, а вот в мужчине ещё достаточно крепости и мощи, — наклоняется над Алисой, проговаривая томно и нежно: — Я бы с удовольствием уже была бабушкой таким сладким деткам, но приходится продолжать соответствовать статусу верной соратницы и жены. Возводить моё повышение в ранге никто не спешит. До звания «бабушки», как до генеральского надо дослужиться и, увы, этого удаётся не каждой.

— Простите, — выдаю тихо, сглатывая ком в пересохшем горле. — София, вы когда-то сами просили меня не подрезать ему крылья.

— Все ошибаются, моя милая. Такова человеческая природа, — произносит посредственно, буквально обесценивая мои слова следующей фразой. — Щелкни, пожалуйста, чайник. Вода свежая. Я была вчера днём. Не собиралась сегодня, но, как видишь, от судьбы не уйти.

Поджав губы, исполняю её просьбу. Попутно наблюдаю за тем как она аккуратно берёт на руки мою дочь.

— Красивая получилась девочка, — выводит с улыбкой, рассматривая черты маленького лица. — Хотя мало что взяла от тебя. Наверное папина копия… Так ты вышла за него? — уточняет бесстрастно, поднимая на меня заинтересованный взгляд.

— Нет, — выдаю кратко, недоуменно качая головой. Если Макс не рассказал ей об этом, значит они менее откровенны друг с другом, нежели я предполагала. И чем же тогда его мать сможет мне помочь? Да и, я сама толком не понимаю о какой помощи стоит её просить в сложившейся ситуации…

— Нелли наверное в бешенстве, — комментирует тихо София. — Это в наше время девушки мечтали о красивой и пышной свадьбе. Истошно старались сохранить свой брак навсегда, а сейчас в моде «гражданский», который ничем не обременяет и никого толком не связывает, — вздыхает, стопоря на мне помрачневший взгляд. — Какими бы мы не были подругами с твоей матерью, она изначально была настроена против моего сына. И виной тому не ваша разница в возрасте. Если подумать: десять лет не такая уж и огромная цифра. На тот момент он был тебе не по рангу. Да и папа профессор не одобрил бы столь ранней связи. А после твоего совершеннолетия и знакомства с отцом твоей дочери, Нелли и вовсе стала убеждена, что тот для тебя более выгодная, и удачная партия. Вот и обхаживала его словно сына. Других в расчет она более и не брала.

Обессиленно присаживаюсь на стул, проговаривая не своим голосом:

— София, но ведь вы тоже были против меня?

— Милая, ты была слишком юна. Я, как любая мать, уберегала своего ребенка от серьёзных ошибок. Ты же прекрасно понимаешь, что ни надави я на сына с отъездом — он бы ни стал тем, кем является сейчас. В худшем случае ваши отношения перешли бы на стадию противоположную платонической и твой отец запросто бы его посадил. Это теперь ваша разница в возрасте не так актуальна, но тогда…

— А сейчас? — уточняю, будто бросая ей вызов. Когда глаза в глаза смотрят будто перед атакой или броском. — София, как вы относитесь ко мне сейчас?

— Сейчас вы оба уже взрослые люди, — чеканит, не растягивая лирических пауз. — И в оценке со стороны, как мне кажется, уже не нуждаетесь.

— Да. Наверное, — тушуюсь, сглатывая ком и, одновременно, орошая пересохшее горло. — Мы с отцом Алисы расстались в начале моей беременности, — начинаю, с трудом не отводя в монологе свой взгляд. — Всё вышло так глупо. Если бы мама тогда не обманула вас, меня, Макса. Учитывая, что Димка с ней в сговоре… Я вернулась из отпуска, узнав, что ваш сын всё это время был здесь. В городе. Считая, что именно я давно сделала собственный выбор. Вопрос принципов и морали для него всегда являлся приоритетным. А вы же знаете, я бы бросила всё ради него. Буквально по щелчку пальцев! Стала бы для него самой лучшей женой: той, что наполняет дом теплом и уютом, той, что всегда ждёт его возвращения. Как бы долго и мучительно не приходилось ждать. Я бы привила ему желание хотеть возвращаться. Домой. Туда где тебя любят и создан уют. Но, когда казалось могу это всё обрести, мои мечты вновь рассыпались зыбким прахом: я узнала о беременности. Узнала и… Вспомнила ваши слова, София. Ваш сын решил, что и в этот раз я сделала выбор сама. Поставила на кон всё. Выбрала. Не его. Ведь, на тот момент я готовилась к свадьбе… Сорвала её за несколько дней, но и его отпустила…

Выговариваюсь. На эмоциях. Сплошным потоком. Словно на исповеди. Надеясь на утешение и всепрощение кого-то свыше. Выговариваюсь, с трудом сдерживая в глазах слёзы. И лишь дочь, на руках Софии, является материальным доказательством того, что всё произошедшее для чего-то, но было надо.

— Сейчас наши отношения с Димкой носят формальный характер, централизуясь вокруг ребенка. Мама смирилась. Ей пришлось…, — выдаю, задумчиво хмуря брови. За всё это время София не проронила ни слова. Она выступала лишь молчаливым слушателем. Человеком, присутствие которого, словно психолога, незаметно, но ощутимо. Тем, которого, кажется, мне так не хватало это долгое время.

— Милая, завари, пожалуйста, чай. Вот тот, в стеклянной баночке, — просит София, выводя меня из забвения. Дочь кряхтит на её руках, намереваясь расплакаться. Всё-таки правы те, кто заверяет, что моральное состояние матери зеркально отражается на ребёнке. Имея возможность, я бы и сама с радостью поддалась самозабвенной истерике. Но, не сегодня. Возможно позже. Ещё рано.

Привстаю, намереваясь помочь Софии с ребенком. Стопорюсь на месте, при взгляде на её безмятежное лицо, когда мягкий голос начинает выводить незнакомый мотив колыбельной.

С трудом отрываюсь от этого зрелища, сама не замечая того, как на губах появляется улыбка. Завариваю чай. Разливаю его по стеклянным кружкам. Успокаивая сердце под плавный мотив, заставляющий забыть обо всех тревогах. Отложить на потом все проблемы и просто быть. Сейчас. Концентрируясь на этом моменте.

— София, она уже спит, — комментирую тихо, не скрывая в шёпоте своего восхищения.

— Я знаю, — протягивает мягко улыбаясь. — Но, когда ещё подержу на руках подобное чудо? Знаешь, сын очень любил, когда я пела. В молодости я знала ни один десяток колыбельных, а сейчас память избавляется от балласта, которым не пользуешься. Помимо банальностей на ум пришла только эта.

— Вы чудесно поёте, — приободряю, замечая, как сияет женщина, сидящая напротив. — Уверена, останься я на более долгое время, вы бы не ограничили репертуар одной песнью.

— Приходи завтра, — выдает робкое предложение, более похожее на просьбу. — Я вспомню и напишу тебе слова. Колыбельные — это ведь волшебство и средство создание самой сильной связи между матерью и ребенком.

— Обязательно приду, — одобрительно качаю головой. — Выпейте чая. Ваш обеденный перерыв скоро закончится.

— Не столь важно, — заключает смеясь. — Свою порцию бодрости за него я уже получила.

Совершаю краткий глоток, позволяя вкусовым рецепторам разобрать на составляющие янтарный напиток. Каждый из нас наслаждается тишиной и разрушить её в ближайшее время подобно кощунству. Я не выдерживаю паузу первой. Не сразу. Бросаю взгляд на часы, что вечно крадут моё время и уточняю на выдохе, опустошая лёгкие без остатка, в ожидании её ответа.

— София, ваш сын в эти дни говорил обо мне?

— Лика, — улыбается снисходительно. — Я не лезу в ваши отношения и не завожу эту тему сама.

Монотонно киваю, отмечая, что дочь мирно сопит на её руках, не чувствуя повода для тревоги и беспокойства. София в отличие от меня более уверенно и четко держит свои эмоции под контролем.

— Но, когда Максим говорит о тебе, то, конечно же, слушаю, — заключает спокойно.

— Мне необходимо знать, что именно он говорит, — заключаю бесстрастно, пытаясь добраться до сути.

— Его слова о тебе всегда полны нежности, но сейчас…, — запинается, будто подбирая слова. — Сейчас они пропитаны грустью. Или болью, которую он пытается спрятать и обуздать.

Мне остаётся лишь проглотить очередной твердый ком, обхватив себя по крепче руками. Сжать грудную клетку, не позволяя ей полностью наполниться воздухом. Иначе возникнет желание выпустить его разом, наполнив комнату болезненным стоном, наконец-то дать понять всем и каждому насколько мне тяжело и паршиво.

— Не знаю, что между вами произошло, — кривится, явно не желая касаться подобной темы. — Но знаю, что время всё лечит. Я жду возвращения сына в конце лета. Ему придётся отказаться от очередного контракта или сделать паузу, чтобы остаться. Как правило, перезаключение контрактов идёт потоком, плавно перетекая из одного в другой. Сейчас ему придётся пробыть здесь некоторое время, проверить, на каком этапе строящийся для Ромки дом, самолично прошерстить от и до всю цепь строительства. Иначе он не умеет. Хотелось бы, конечно, чтобы после сын и сам осел где-то поблизости… но, если для него не останется смысла быть здесь, лишь один Бог знает куда и насколько лет его закинет в следующий раз.

— Я люблю его, — шепчу тихо.

— Как и все мы, — комментирует непредвзято в ответ. — И я не стану на пути к его счастью. Обрети он это ощущение рядом с тобой или же в долгом отъезде.

— «Если любишь — отпусти» — на деле не работает, — закусывая губы пеняю тихо.

— Всё в нашей жизни познается сквозь боль. От рождения и до смерти, — философствует, согревая улыбкой. — И тем ценнее обретенное, чем больше сил и страданий ты положил, и пережил на пути к нему.

— Видимо мы уже рассчитались с запасом на несколько счастливых жизней вперёд, — выдаю иронично, стараясь найти в чае отдушину, совершая щедрый глоток.

— Дай Бог, — соглашается плавным кивком, используя свои руки как колыбель. — Я могу обмолвиться в разговоре с сыном о твоём приходе?

— Конечно, — рефлексивно дважды киваю в ответ.

— Хорошо, — подытоживает свои мысли, аккуратно укладывая дочь под ремешки автокресла. — Провожу вас до низа. Дальше не стану. Пол беды люди следящие за всем подряд. Хуже те, кто неустанно трепет обо всём языками.

— В этом случае моей маме лучше не знать о нашей встрече.

— Конечно, — соглашается тихо, будто проговаривая тем самым, что эту мысль первой озвучила далеко не я. — Завтра зайдешь? — осведомляется с надеждой уже на пороге.

— Буду примерно в это же время.

— Спасибо, — благодарит слегка дрожащим голосом от переизбытка эмоций. И на секунды, за маской успешной, самодостаточной женщины проскальзывает та, которая так похожа на меня: в те моменты, когда ощущаешь себя одинокой среди толпы и шум, и гам со стороны от этого ощущения не спасает.

— Мы обязательно придём, — уверяю её, толком не зная кому из нас более сейчас это надо.

***

На следующий день я была возле дома Софии в это же время. Однако, пришла к нему далеко не первой. Она уже сидела на скамейке возле подъезда, в ожидании меня.

— Здравствуй, Лика, — произносит с лёгкой тревожностью. Будто и не надеялась уже на встречу. — Решила, что могу сделать себе обеденный перерыв немного побольше, раз выполняю обязанности на фирме супруга. Знаешь, ведь я вышла на работу всего несколько лет назад. С возрастом ему стало сложнее справляться с управлением и частыми разъездами одному, и я решила чем-то помочь. В молодости он был против моего выхода на работу. Считал, что женщина должна заниматься собой и семьёй, а сейчас принимает мою помощь с искренней благодарностью. Это я к тому, что люди меняются. Ты не руби с плеча, если Максим что-то сделал не так. Возможно вам просто необходимо поговорить и всё образуется?

— София, вы неправильно истолковали ситуацию, — пожимаю плечами, стараясь говорить без надрыва. — В том напряжении, что сейчас между нами виноват не ваш сын, а я.

Вздыхает, поднимаясь с лавочки. Помогает зайти в подъезд, перехватывает дочь с удвоенной аккуратностью, поднимается, не проронив до двери квартиры и слова. Пропускает меня вперёд, вежливо предлагая раздеться. Указывает на кухню из которой доносится запах свежесваренного кофе. Забирает дочь в свои умелые руки, и только после, будто завершая долгое раздумье над моей фразой, выводит тревожно:

— Я разговаривала с сыном вчера. Он ничего не сказал по поводу ваших разногласий.

— София, — прочищаю горло, подбирая слова. — О том, что произошло между нами не принято разговаривать с родителями. Пожалуйста, давайте опустим эту тему. Я очень надеюсь, что когда-нибудь наберусь сил, для того, чтобы поговорить с ним и попросить прощения. Не исключаю, что возвращение Макса может произойти раньше и тогда…, — стопорюсь в необходимости сделать глубокий вдох. Словно при его упоминании возникает сильнейший дефицит воздуха. — Придётся ещё простить и себя, чтобы иметь возможность как прежде смотреть в глаза вашего сына

— Милая, если честно, ты меня путаешь и очень пугаешь. Я очень надеялась, что…, — замирает на вздохе, будто тоже уходя в свои мысли. Продолжая, спустя паузу, в которую занимается укачиванием ребенка на своих руках. — И Максим просил тебе кое-что передать…

— Я вас слушаю…, — проговариваю робко, мысленно торопя Софию ускориться.

— Просил передать, что наметил общий план и уже закончил цокольный этаж дома, где живёт любовь и присутствует его душа.

Выдаю рефлексивный смешок, проговаривая тихо:

— Он забрал мой рисунок.

Поджимаю дрожащие губы, что пытаются разойтись в глупой улыбке, при этом, на глаза моментально надвигаются слёзы. Накрываю их ладонью, стараясь не дать «прорваться плотине». Дышу. В тишине. Не нарушаемой Софией и дочерью. Дышу. Представляя его за работой. Ведь, если Макс взялся за этот проект, значит… Как минимум он меня любит. И… Возможно простил.

— София, можете ли вы передать и ему кое-что от меня? — прошу тихо, спустя десяток минут, за которые попыталась взять себя в руки. — Пусть это станет подарком ко дню рождения.

— Конечно, — поспешно соглашается, даже не спрашивая о чём идёт речь.

Ухожу в гостиную, где оставила детскую сумку. Вытаскиваю из нее яркую, толстую тетрадь, что нашла при уборке своей детской комнаты в нетронутом «схроне». Прикрепленной скотчем за ящиком прикроватной тумбочки. Я не смогла её выбросить когда-то. Не могу забрать себе и сейчас. В ней прописано слишком много эмоций. Ярких. Счастливых. Болезненных. И сейчас, кажется она нужна Максу больше, чем мне. Чтобы разобраться со всем. Всеми. В нас.

Аккуратно кладу тетрадь перед Софией. Яркая обложка неминуемо притягивает к себе взгляд. Открывает свободной рукой, плотнее прижимая к груди ребенка. Поднимает на меня недопонимающие глаза, произнося отрешённо:

— Лика, но это же личный дневник. Такие вещи нельзя кому-то давать читать. Это же твоё. Самое сокровенное.

— Поэтому я и хочу отдать его вашему сыну, — выдавливаю из себя улыбку, которая с трудом держится на дрожащих губах. — Мне необходимо, чтобы он узнал, как я жила и не жила без него. Я начала писать вскоре после первого отъезда Макса. И здесь всё, понимаете. С нашей первой встречи и до восемнадцати лет…, — кривлюсь вспоминая день своего совершеннолетия. Если бы только я не была столь эмоциональной и импульсивной, и дала ему возможность что-то сказать… — Позже я уже не могла писать. Меня слишком упорно все уверяли, что наша история лишь красивая выдумка и ваш сын не испытывает ко мне никаких чувств, кроме как сожаления.

— Бедная девочка, — вздыхает София. — Прости и меня. Я ведь тоже изначально считала твою любовь гормональным всплеском и простым увлечением. А мой сын слишком хорошо закрывает внутри себя бурю эмоций. Она будет пытаться выплеснуться через края, но он не покажет и виду. Пока не достигнет точки, после которой нет возврата, — сглатывает, слегка отводя взгляд. — Ты же знаешь, что ему закрыт путь в Москву? Прошло столько лет, а он до сих пор числиться в чёрных списках. И всё из-за драки, поводом для которой послужила Алина. Они были вместе со школы и…, — затихает давая возможность мне выдохнуть, пытаясь столь сильно не реагировать на упоминание о его бывшей. Большинство наших с Максом проблем завязано на этой суке. Хотелось без мата, а иначе никак не выходит. Не было бы её в этой истории, глядишь и хэппи энд замелькал на горизонте гораздо быстрее. — Не стану уподобляться слухам, объясняя тебе причину, — поджимает губы, выводя строго. — Тот мужчина оказался их общим начальником. Алина осталась в Москве, а вот Максима уволили и отсылали назад резюме со всех возможных столичных фирм. Он пытался повторить перевод пару лет назад, но в ответ пришли привычные красные печати.

— Прошу, передайте сыну эту тетрадь, — выдаю более сухо, не желая, чтобы меня и далее чем-то пугали. Всегда есть выход. Если искать его вдвоём, а не по одиночке, то и найдётся он в два раза быстрее. Главное верить. А у меня с этим… Хроническое.

Пью кофе, под молчаливый кивок Софии и обещание отправить её по нужному адресу уже сегодня.

— Я написала тебе колыбельные, — улыбается, позже, произнося открыто и звонко: — Всю ночь вспоминала. Муж даже решил, что меня осчастливили внуком.

— Спасибо, — проговариваю, отчасти болезненно реагируя на её слова. Бабушки Алисы не страдают необходимостью общения с внучкой, в то время как София…

Остаток времени проходит за неспешными разговорами и завершается, как всегда, когда пропадает желание уходить.

— София, нам всё же пора. Нельзя отвлекать вас настолько, — проговариваю с толикой грусти, собираясь на выход.

— К сожалению, — протягивает со вздохом, возвращая на место ребёнка. — Я уточню у Максима правильность адреса и отправлю твой подарок сегодня.

Тихо благодарю, следуя к выходу. Объемная сумка через плечо. В руках белые листки, исписанные красивым, разборчивым почерком. Собираю коляску, благодаря Софию за открытую дверь, едва не натыкаясь за ней на знакомый мужской профиль.

— Радость моя, вот вы где! — довольно произносит Верховцев. — А я то уже все окрестности исходил, по наводке твоей матери, в поисках более удобного для прогулки маршрута.

— Привет, — произношу отстраненно, пытаясь понять с какого он вообще решил приехать и что ему действительно здесь надо? — Это София. Моя хорошая знакомая, — проговариваю неспешно, присматриваясь к мимике и жестам Димки. То, что он слегка взвинчен, понятно даже без слов. Но какова этому причина?

— Дмитрий, — протягивает руку, распаляя губы в своей лучшей улыбке. Той, что по обыденности пленит женский пол, позволяя позже развешивать любую лапшу на ушах. — Такое ощущение, что мы с вами уже когда были знакомы, — выводит, после галантного касания губ к тыльной стороне её ладони. — Интересный у вас взгляд. Запоминающийся. Точь-в-точь как у сына.

— Благодарю. К сожалению не знаю ваших родителей, чтобы провести аналогичную параллель. Зато теперь вижу, что, по примете, дочь у вас будет счастливая, — парирует мягко София.

— Это да, — усмехается в ответ Верховцев, наклоняясь к коляске, чтобы поцеловать ребенка. — Классная у меня получилась девочка. Ей ещё и полугода нет, а я уже не помню свою жизнь «до»! Врожденный талант, перешедший от матери. Один раз увидел и пропал. Того и гляди, лет через шестнадцать придется взрослых мужиков штабелями укладывать после отстрела.

— Дим, не позорься, — прощу мягко, стараясь сдерживать излишнее раздражение перед Софией. Каждое его слово, точно удар и ладно бы только по мне, ведь она слишком проницательная, чтобы не уловить столь ярых намеков.

Телефонная трель остужает. Новый рингтон заставляет напрячься, а после и вовсе увидеть, что Верховцев сменил телефон. Или же для чего-то завёл второй?

— Простите дамы, я слишком долго ждал этого звонка, — произносит, совершая пару шагов в сторону и растягивая губы в зловещей ухмылке. — Да, — отвечает непривычно кратко, не приветствуя абонента по имени. — Считал секунды до твоей готовности. Нет, не передумал. Всё как договаривались. Let's go, — выводит громко смеясь. — Погнали. Как в юности. На максималках.

Переглядываюсь с Софией, что убирает под замок сумки тетрадь, хранящую все мои секреты. Прослеживаю возвращение Верховцева, уточняя нахмурившись:

— Проблемы?

— Никаких, любовь моя, — выводит задумчивую улыбку, неестественно растянувшаяся от уха до уха. — Теперь никаких.

Обдает долгим взглядом Софию, уточняя мягко:

— Вы не против, если я заберу своих девчонок домой? Теща уже успела их потерять и я за эти несколько дней безумно соскучился.

— Не заметила у Лики кольца, — проговаривает София задумчиво. — И того, что она успела соскучиться. Может следует дать ей большее время?

— По этой части у нас уже есть умелец, — злостно усмехается Димка, пресекая взглядом дальнейшие высказывания Софии. Забирает из моих рук коляску, меняя тон на ласково-нежный:

— Кусь, условия сделки не изменились. Я просто им соответствую.

***

— Дим, нельзя просто так, ни за что, обижать хороших людей, — поучаю, по дороге, что ведёт к дому мамы. София не привыкла к общению в его шуточно-издевательской манере и, наверное, получила неприятный осадок из этого разговора.

Димка расслабленно катит перед собой коляску, улыбаясь проснувшейся дочери, попутно объясняясь со мной ласково-нежным тоном, словно рассказывает ей сказку:

— Солнце моё, если человек обиделся на какую-то фразу, значит она про него. В ней что-то было что попало в цель.

— Дим, но София хороший человек и она не заслуживает подобного к себе обращения, — не унимаюсь, пытаясь донести до него свою правду.

— Эх, Кусь, опять ты готова стать на защиту любого и каждого, даже не замечая, что эта дамочка за свою долгую жизнь успела обзавестись приличными коготками и, в случае чего, способна сама за себя постоять.

— Поэтому ты устроил перед ней настоящий спектакль? — хмыкаю недовольно. — Верховцев, ты не исправим. Вечно играешь на чувствах и оттенках эмоций. Виртуозно играешь.

— И добиваюсь своих целей, а победителей как правило…, — усмехается звучно в ответ, отправляя в мою сторону воздушный поцелуй.

— Какой ценой? — уточняю, возвращая разговору серьезность. — Дим, люди ведь не пешки.

— Хочешь, чтобы я перед ней изменился за резкость? — кривится, явно не желая подобного. Признание своих ошибок — это то, на что Димка способен решиться в чём-то глобальном. В малом — не станет тратить на исправление результата своё драгоценное время.

— Хочу, чтобы в разговоре с приличными людьми и ты вел себя прилично, а не пытался выставить меня идиоткой, выдавая фразы с подтекстом.

— Как скажешь, дорогая, — протягивает мягко Верховцев. — Осталось только определиться: по чьим критериям отбора будем изыскивать в нашем окружении приличных людей? У меня список шире. В итоге твоя половина заметно поредеет.

— Нашлась! — с облегчением произносит мама, заставляя усомниться в своей адекватности. Нас не было менее двух часов, а они едва не устроили поисковые мероприятия? Бред, да и только. Скорее мама и направила Димку во двор к Софии. Так сказать, на разведку.

— Была в гостях у подружки, — комментирует Димка, слегка мне подмигивая.

— Это у какой ещё? — задумчиво перебирает мама. — Все её подружки давно разъехались.

— Блондинка, чуть старше вас, — подначивает Димка с улыбкой, решая поиграть в подобие ребуса.

— София, — выводит мама, едва не сплевывая. — Вот ведь старая сводница!

Только собираюсь выступить в защиту, как нечто притягательное останавливает на себе взгляд и стопорит все слова, оставляя их в горле.

— Михаэль! Ну-ка прекрати мучить кошку! — выкрикивает знакомый женский голос и я оборачиваюсь, растягивая губы в глупой улыбке. Не веря своим глазам. — Ты её задушишь со своей любовью, или что ты там к ней испытываешь в свои пять лет? Она вообще-то бездомная и может оказаться блохастой! Чем мне потом тебя мыть? Шампунем для бродячих животных? Его просто так мамам не продают! — продолжает нравоучения высокая и безумно привлекательная брюнетка. Упакованная сегодня, вместо привычной для памяти мини, в длинный белоснежный сарафан. Который идеально подчеркивает объемный живот, делая её похожей на безе или иное сладкое взбитое пирожное. И, судя по тому, как этот самый живот выпирает вперёд, рожать ей буквально на днях.

— Алёнка, — вывожу с широкой улыбкой. Пожалуй, впервые за долгое время, растягивая губы так, что становятся видны аж коренные зубы.

— Господи, ещё одну принесла нелёгкая! Да что за день-то такой? — недовольно причитает мама.

— Михаэль! — в очередной раз выкрикивает подруга, делая вид, что пытается догнать темноволосого сорванца, что уже пересекает площадку, гоняя по ней бедную испуганную кошку. Только в этот раз, девушка, помимо ребенка, выискивает взглядом и меня.

— Да не может этого быть! — взрывается смехом, направляясь точно пингвин в нашу сторону. Весомый живот даёт свои коррективы походке, а мне вспоминается как ловко когда-то она кружила головы пацанам, виляя бедрами на тонких, высоких шпильках.

— Веста, блин! Сколько лет? Ты куда пропала-то после моего поздравления с помолвкой? А я то ждала приглашения на свадьбу! Намеревалась оторваться в роли свидетельницы, как планировали когда-то в детском саду, а она…!. Короче, подруга, я на тебя очень сильно тогда обиделась. Уехала и ни звонка, ни письма! Хоть бы фотку прислала! А потом у меня Колька, да Мишка родился. Все наши разъехались, сменили номера. Общение сошло на нет. Даже Васильев, и тот женился! Тебя не дождался!

— Это что за чудо? — усмехается Димка, достаточно громко интересуясь у мамы.

— Подруга дней её суровых, голубка дряхлая…, да Нелли Борисовна? Короче, я Алёна, — припевает в ответ на вопрос, который ей и не задавали. Заражающе смеётся, проговаривая на выдохе. — А слона то я и не заметила. Блин, теряю хватку. Миленький какой мальчик, деловой, холёный, — комментирует, бесстыдно осматривая Верховцева сверху донизу. — Всё-таки на красивых мужиков у нашей Весточки глаз намётан. Абы что не берёт! Эх, блин, аж завидно. Мой то Колька уже к двадцати пяти с небольшим брюшком. Гонишь его в зал, а что толку…? — тараторит без остановки. — Ты научилась длительно задерживать дыхание или с нашей последней встречи заимела способность вообще не дышать?* — уточняет с толикой беспокойства, обращаясь ко мне и я отрицательно машу головой, грустно улыбаясь в ответ. Как когда-то, сравнив возможность дышать с мыслями о Максе. Говорила, что могу задерживать дыхание на пару минут, а потом, вновь и вновь вдыхаю. Им. Думаю. О нём. Практически постоянно. И будет здорово, если однажды смогу научиться задерживать дыхание хотя бы тридцать минут. За все эти годы рекорд по этому «виду спорта» для меня так и не был поставлен.

— Ясно, — процеживает снисходительно. И это «ясно» понятно лишь нам двоим, вызывая пристальный прищур со стороны Димки.

— Слушай, она мне нравится, — выводит он заливисто смеясь, спустя непродолжительную паузу. — Думал, что хуже Лизки у моей ненаглядной подружки и быть не может, но эта ж её в разы переплюнет. Дмитрий, — протягивает руку вперёд Верховцев.

— Балабол, да? — фыркает со смешком, Алёнка, пожимая руку и, при этом, продолжая его бессовестно рассматривать. — Эх, Веста, из крайности в крайность. С одного и слово-то с трудом было вытянуть, а этого видимо при желании не заткнуть. Хороший мой, мы с ней с одного горшка были вместе, и я так надеялась, что её история окончится не хуже, чем в старых советских фильмах. Когда титры и двое уже типа старенькие, а всё так же рука в руке. У тебя с ней нечто похожее или всё же иначе?

Димка ограничивается натянутой улыбкой, опуская сравнение с Максом. Физически ощущаю, насколько тяжело ему это даётся. И если бы не присутствие мамы и нынешнее положение Алёнки, выступающее как смягчающее обстоятельство…

— Эх, какая-то я сентиментальная стала с этой беременностью. Не зря девочку жду, — выводит с улыбкой, бесстрашно подходя ближе к Верховцеву. — И у вас девочка. Что за прелесть! Лежит себе спокойненько, никуда не торопится! Ни то, что мой негодник. Господи, какая красотка! Сейчас Мишку бабуле отведу и зайду за тобой, — бросает мне. — Готовься, а то мне рожать скоро. Когда ещё встретимся? Папочка же умеет развлекать красивых девчонок, верно? Иначе бы тебя тут и не было, — подмигивает в сторону Димки, что выпрямил губы в продольную линию и уже откровенно закатывает глаза. — Так что посидишь пару-тройку часов с дочкой, не переломишься, — завершает смеясь.

— Акимова, ты не меняешься! — недовольно хмыкает мама, итак, непривычно долго выдерживая этот странный монолог. — Какая была трещотка и оторва, такой и осталась.

— Самсонова, — перебивает, выставляя вперёд кулак с одним приподнятым безымянным в знак подтверждения. Буквально в паре сантиметров от лица мамы, сверкая красивым колечком. Проговаривает беззаботно и весело: — А зачем мне меняться, Нелличка Борисовна? Меня муж любит именно такой. Часто так любит, нежно и качественно. Вот уже второго ребенка налюбил и всем доволен, не жалуется.

Михаэль, блин, — кричит в сторону своего сорванца. — Либо ты оставляешь бедную кошку в покое и мы идём к бабушке, либо я забираю у вас с папой эту дурацкую игровую приставку, откуда ты хватаешь всю эту жесть!

— Алёнка, как же я по тебе соскучилась, — выдаю смеясь, обнимая напоследок подругу.

— Блядь, что ж мне такое вытворить необходимо, чтобы по мне тоже кто-то начал скучать? — разряжается тихим недовольством, стоящий рядом Верховцев.

— Ну хочешь я начну по тебе скучать? — игриво произносит подруга. — Только для этого тебе нужно куда-нибудь смыться.

— Обойдусь как-нибудь, — парирует сухо, не одобряя шутку.

— Правильно отказываешься, — смеётся подруга. — Хотя, через пару месяцев я стану не уступать твоей возлюбленной по красоте. Ну, а чтобы она скучала, — заявляет со знанием дела. — Просто люби жену чаще, нежнее и качественнее.

— Учту, — саркастически хмыкает Димка. И меня в этот момент тоже пробивает на смех. Да, именно с женой похоже Димке и надо чаще и качественно.

— Алёна, уйти уже с глаз, — бурчит мама, на что получает в ответ ёмкое:

— Нелличка Борисовна, я тоже была очень рада вас видеть. Через полчаса во дворе! — командует мне, на что получает мгновенный кивок. Забирает мальчишку, пытающегося исподтишка, вне взгляда родительницы, всё-таки пнуть бедную кошку, и скрывается за углом дома.

— Сколько ещё открытий чудных готовит просвещения дух…? — выдает недовольно Димка, получая в виде поддержки от мамы сдержанное похлопывает по плечу.

— Хуже этой она уже не встретит, — фыркает мама, заворачивая к родному подъезду.

— Естественно, — хмыкает Димка, в разговоре с ней, будто не замечая меня. — Хуже этой сейчас за несколько тысяч километров отсюда. И лучше бы остался там подольше.

***

— Что произошло? — уточняет Алёнка в абсолютно иной манере. Сдержанно. Серьёзно и кратко. Словно и не было до этой веселой девчонки.

Мы сидим в тихом кафе. За уединенным столиком, что выбрали для разговора.

— Предпоследний раз, когда я видела Забелина, он выходил из ювелирного как раз в канун твоего совершеннолетия, а крайний пару лет назад заворачивал к машине от дома твоей мамы. Я даже подумать не могла о том, что вы в итоге не вместе.

— Алён, это слишком долгая история и всё вышло так глупо.

— У меня до родов официально неделя, — фыркает с мягкой улыбкой. — Так что я не спешу. Выкладывай, а там решим каково это было.

Я начинаю рассказывать о бывшей Макса, с которой посчастливилось ехать в одном СВ. На него тогда расщедрился Димка. Рассказываю и тереблю пальцами кулон. Тот самый, что он подарил в этот день. На память о моём совершеннолетии. Рассказываю о беременности Алины и тех речах, в которых она убедила меня, что отцовство принадлежит Максу. Рассказываю о том, что мне на зло, она попросила его её встретить. В то время как я, сходила с поезда с другого вагона, лишь бы не пересечься с ним взглядом. Пребывая в уверенности, что меня предали и обманули. Рассказываю о том как вызвала Димку. Как уничтожила телефон, и после не восстановила номер со всеми контактами. Рассказываю о том, как в первые секунды полуночи попросила его помочь мне забыться и полностью ему отдалась. О том, как ради меня он ушел от родителей, оставив все блага. Как начал с нуля. А я, осталась с ним из чувства обязанности и благодарности. А Макс искал. Меня. И приезжал. С кольцом. Увидел нас. И дальше был очередной контракт… Рассказываю, плавно вытирая слёзы. Грустно улыбаясь, при взгляде на подругу, что пожав губы, громко шмыгает носом, так же отбрасывая в сторону не первую мокрую салфетку. Рассказываю о том, как расставалась и сходилась с Димкой на протяжении всего этого времени. Испытывая привязанности, дружескую симпатию, ощущение безопасности с ним — но не любовь. Рассказываю о возвращении Макса и моем желании уйти к нему… И о том, как этому помешали самые близкие люди, обманув Софию в моей беременности. О том, как Макс был здесь. Рядом. Практически год. Считая, что я сделала собственный выбор. Рассказываю о том, что слишком поздно узнала о подобном предательстве мамы. В тот момент действительно получив положительный тест и начав по всем правилам подготовку к собственной свадьбе. Ну, а после, рассказываю как сорвала её и понятия не имела как наладить отношения с Димкой хотя бы ради ребёнка, ведь тогда он угрожал отобрать его, а уж после отпустить к ненавистному ему Максу. И напоследок, рассказываю о деталях недавно минувших дней. О моём кураторе, конкурсе и, о том, как проснулась рядом с другим под пристальным взглядом Макса. Замолкаю, завершая событиями сегодняшнего дня, разговором с Софией и радостью от встречи с той, что сидит напротив меня теперь и вовсе зарёванная.

— Блин, Вест, — высмаркивается, вытирая непрекращающиеся слёзы. — Как так-то? Я же мужу ставила вас в пример. Думала: вот это любовь…

— Как-то так, — протягиваю безжизненно, ощущая, что после долгого разговора и слёз порядком выдохлась.

— Дашь мне свой телефон? — просит тихо.

— Чтобы ты как прежде в тихую отправила сообщение Максу, что я по нему скучаю? — из последних сил, грустно улыбаюсь в ответ. — Я не включала аппарат после того пробуждения в Питере. Сейчас уехала без него, чтобы не иметь возможности звонить или писать ему. Слишком многое надо переварить, а в глаза смотреть после всего я ему ещё не готова.

— Просто хотела сделать селфи с тобой на память, думала с таким парнем у твоего аппарата камера лучше, — хмыкает подруга, вытаскивая из сумочки свой телефон. Проговаривая посредственно: — А я искала вас в соцсетях. Ни у одного как на зло нет страниц. Пипец, вы шифруетесь что ли?

— Корпоративная этика, — объясняю сухо. — Нельзя портить репутацию фирмы, выставляя личное напоказ. У Макса, если я не ошибаюсь, это даже прописано пунктом в контракте.

— Да, наверное, — соглашается вскользь, — Но я нашла сайт его фирмы, а там есть примеры его работ и адрес электронной почты, заявленный типа для консультаций. Хотела написать и даже его сохранила. Интересно действующий ли он? — проговаривает задумчиво копаясь в телефоне.

— Честно, не знаю, — пожимаю плечами, отвечая посредственно. На визитке, что где-то хранится в вещах моей бывшей комнаты тоже прописан адрес. Но как ни пытайся, я не могу его вспомнить.

— О как, — словно удивляясь, закусывает губы, резко вздрагивает.

Перевожу на неё заинтересованный взгляд, получая в ответ, точно вырванное из контекста:

— Попей кофе и успокойся. Я выйду. Муж звонит.

Соглашаюсь кивком, отпивая глоток. Прослеживая с улыбкой за её тяжёлой походкой, шествуя к выходу. Отпиваю глоток, устремив взгляд в окно. Ощущая после долгих рассказов полное опустошение. А Алёнка напротив, приземлившись на лавочке у широкой клумбы, активно жестикулирует, рассказывая о чём-то своему оппоненту с большим увлечением.

***

Макс

Яркое полуденное солнце. Груда бумаг на столе: последние согласования, отчёты, акты проверки. Чашка с дымящимся кофе, стоящая на блюдце, приставлена, как груз против скручивания на объёмном чертеже. Бьюсь над ним последние сутки. Противоположный угол закреплён телефоном, начинающим истошно пищать в самый неподходящий момент. Откладываю в сторону инструменты, нехотя осматриваюсь по сторонам. Ища чем заменить его прежнюю функцию, перед тем как прочесть сообщение или ответить. Под руку попадается пульт, практически идентичный по весу.

Хмурюсь, дважды считывая шапку письма пришедшего на рабочую электронную почту: «Забелин, если ты не полный кретин — перезвони мне срочно!» Открываю, наблюдая в стандартной форме приписку «хочешь увидеть — звони» номер телефона и некий вложенный файл.

Открываю, с усталым вздохом откидываясь на спинку кресла.

С экрана телефона, без тени позирования, на меня смотрят две пары женских глаз. Обе печальные, несмотря на то, что их обладательницы запечатлены сидящими на фоне зелени и цветов в каком-то кафе. Она пара глаз мне несомненно знакома. В последнюю нашу встречу они светились упорством, решительностью, бросали мне вызов. Вторая же, те глаза, в которых я добровольно готов тонуть или же сгорать на протяжении целой вечности.

Копирую номер, набирая по видео. Абонент привычно продолжает испытывать мои нервы на прочность, поднимая трубку, когда звонок уже мог быть и прерван.

— Привет. Показывай, — командую сухо, едва увидев начатое соединение.

—;Забелин, Забелин, здравствуй, мой хороший! Куда ж ты так спешишь-то, а поговорить изначально? — издевается девчонка, звонко смеясь. — Ты хоть помнишь меня, а? Столько лет прошло с крайней встречи.

— Алёнка — весёлая и нудная девчонка, — проговариваю едва ли не скороговоркой. — Моя память — моё проклятие. Помню даже то, чего и запоминать бы не стоило. Работа обязывает. Показывай, говорю.

— Так, погоди, чего это я нудная, а? — в негодовании взмахивает руками брюнетка. — Стараешься тут, промываешь ему мозги раз за разом и мало того, что он не слушает советы умных людей, так на тебя ещё и клише навешивают ни весть за что!

— Алёна, прости, вырвалось невзначай. Ты прелесть, — проговариваю, едва не скрепя зубами. Выпаливая разом информацию, которая должна пресечь её желание болтать ни о чём. — !Профессию только выбрала не удачно, насколько я помню. Тебе надо было в мед или на психиатра. С твоим то врождённым умением вскрывать мозг без сопутствующих инструментов. Ты мне советов уже надавала на несколько жизней вперёд. Так что, давай по делу, пожалуйста, у меня нет ни сил, ни желания попусту трепать с тобой языком.

— Хорошо, хорошо, — поджимает губы обиженно. — Не любит он разговаривать видите ли. А придётся, милый мой. Тому второму мне помогать ни с руки. Они с Вестой, оказывается, столько лет были вместе, а он до сих пор не смог уяснить, что её нельзя контролировать! Вообще! Да, блин, это ощущение загоняет её в петлю. Папочка-профессор растил для себя гения математических наук, да и всех остальных сопутствующих сфер деятельности. Исполнителя, который против родительского завета не скажет и слова. Да и мамашка у неё, тоже себе на уме. Всегда знает, что для дочери лучше. Опыта ж типа больше!

Наконец-то переключает камеру, на миг замолкая. Открывая обзор на ту, что сидит, задумчиво глядя в окно. Куда-то в даль. В глубину своих мыслей. Расщепляя, за ненадобностью, неугодное пространство на бессчётные атомы.

Я смотрю на неё, ощущая как щемит сердце. Провожу пальцем по холодному экрану. Словно могу коснуться губ или очертить линию скул. Смотрю, желая выключить звук и не слышать фона, мешающего сосредоточится на желанной картинке. Продолжая подглядывать со стороны и чувствовать себя к ней безусловно причастным.

— Нет, он-то парнишка такой притягательный, — параллельно моим мыслям продолжает брюнетка, оставшаяся «с той стороны» объектива. — Холеный, статный и Весту, заметно, что любит. Пусть и с задатками собственника, но, вот, чувствуется в нём какая-то червоточинка! И этот тотальный контроль…! Господи! Для Весты это реально губительно! Пусть он и расчищает перед ней путь, точно бульдозер. Взять хоть ту ситуацию в Питере! — проговаривает без передышки, попеременно повышая голос, а я ассоциативно сжимаю кулаки, ощущая как сковывает от напряжения мышцы. — С тобой же вечно всё ни то и ни так, — заключает посредственно, будто это избитая истина. — Да хоть с той же работой в столице, да? Но, блин, Макс, поверь на слово, лучше сидеть с тем кто тебя понимает, так сказать на одной волне, в этой самой куче проблем, чем находиться одной в полном вакууме! А он для неё именно его и создаёт! Да, и объясни мне наконец, чёрт побери, какого ты посмел бросить её одну в Питере?! — взрывается с очередным вызовом, пробивая звоном голоса по ушам. — Почему эту ситуацию с подмешанной наркотой в её шампанском решал не ты, а опять её бывший? Мозги заклинило когда соперника в её постели увидел? Ок, ему ты врезал, а с ней то что? Ты реально подумал, что она, в своём уме, могла под кого-то лечь? И это, когда впервые за все эти года могла беспрепятственно быть с тобой? Когда ты не отталкиваешь её во френд зону и не строишь между вами каких-то мнимых преград? Ты в своём уме, Забелин? — тараторит, без остановки. Не позволяя нормально обдумать услышанное. Разобраться про какую наркоту идёт речь. Или же это понятие для неё фигурально? Закрываю глаза руками, пытаясь «видеть слова», что мелькают перед глазами вброшенными обрывками мыслей и ассоциациями другого человека. — Да ты, блин, должен был досконально её осмотреть, а лучше скорую сразу вызвать! — едва не кричит, доказывая свою правоту. — Почему это делал другой? Почему она под его слова писала заявление об изнасиловании и проходила там одна, без тебя все круги ада? Ты, блин, знаешь, чем её накачали? Или о том, что она и сейчас сидит на каких-то серьезных таблетках после всего случившегося? Телефон включить не может, потому как не знает, что тебе говорить. Натянула на себя чувство вины до самой макушки и подыхает в этом коконе от него, при отсутствии кислорода. А разве она виновата в произошедшем, а, Макс? Как по мне, это не она должна просить прощения и не знать как смотреть тебе в глаза, а ты! Именно ты!

— Ты права, — соглашаюсь на выдохе.

— Конечно, давай, говори, что мои советы и прочая муть для тебя ничего не значат и ничему не научат, — продолжает упрямо отстаивать свою точку зрения. — Уверяй, что это её вина! Как же!

— Алён, успокойся уже! — прикрикиваю, призывая к вниманию. Качаю головой, потирая от усталости переносицу. — Ты права. Ты во всем права, — повторяю дважды в ответ.

— Погоди, что? — уточняет недоуменно, будто не веря моим словам. — Я не ослышалась? Рили? Ты со мной согласен?

— Полностью, — заключаю с толикой самобичевания, что пробудет со мной ещё долгое время. — Должен был остаться, ни смотря ни на что. И не слушать её просьбы о том, чтобы уйти.

— Тогда почему же, Макс? — уточняет болезненно. И, кажется, девчонка за кадром плачет. Совершенно не стыкуясь с тем бесстрашием, которое осталось о ней в памяти.

— В моей жизни уже был эпизод, когда я застукал невесту с другим, — проговариваю сухо, стараясь не вытаскивать наружу пережитые тогда эмоции. — Пришел в себя, когда все руки были в крови. Эта ситуация, похоже, выступила как триггер.

— Ты не поверил Весте и не услышал её слова…, — констатирует с ощутимой болью, пропитывающей голос. Девчонка на видео продолжает сидеть так же задумчиво. Смотрит вдаль. Словно ничего её не беспокоит. Обманчивое впечатление. Стоит только присмотреться к её рукам. Пальцы одной, периодически нервно потирают другую. И, кажется, это происходит помимо её воли. Будто сознанием живёт одним, а сердце и прочее в организме, заняты абсолютно другим.

— Хуже, — выдыхаю в ответ. — Я допустил мысль, что куратору удалось её соблазнить.

— Забе-е-е-елин, — протягивает с болезненным стоном. — Ты понимаешь, что на фоне твоих косяков противник остаётся лишь в выигрыше?! Она сказала, что её бывший собирается разводиться. В конце концов… Макс, у них общий ребёнок. И, уж поверь мне, я в этом отношении можно сказать сложившийся профессионал. У меня с одним стаж за пять лет перевалил и второе дитё на подходе. Так вот, женщина ради ребёнка способна на многое! И замуж она пойдет за него, спрятав сердце под амбарный замок, потому, что так правильно, ради ребёнка! Так надо. А бывший продолжит давить на неё, что обязана соответствовать статусу любящей, верной жены и хорошей матери. Детям-то у нас положено давать и показывать в пример только лучшее! Думаешь она оставит дочь без отца? Да ну нафиг. Веста у нас выдрессирована иначе! Она эту лямку не бросит до её совершеннолетия. Позволит видеться, и воспитывать, и баловать. Короче, по сути отец-то из него действительно выходит не плохой. Вопрос лишь в одном, как ты теперь сможешь вытащить её из этого порочного круга?

— Дай мне с ней поговорить, — прошу, не сводя глаз манящей картинки.

— Нет, не стану. Без обид, Макс, — заключает серьёзно. — Я хотела устроить ваш разговор изначально, но сейчас понимаю, что она каким-то образом должна дойти до него сама. Возможно это будет долгий путь. Но, тебе ли не привыкать ждать?

— Привези мне её, — выдаю полный абсурд, от которого почему-то становится совсем не смешно. Ведь каждая гениальная идея когда-то, кому-то казалась абсурдом.

— Забелин, ты шутишь? — переводит камеру на себя, показываясь во всей красе. Объемный живот занимает две трети от той, что осталась моментом в моей измученной памяти. — Меня в самолёт то не пустят. А по поводу получения визы… Думаешь, как в прошлый раз, её бывший не сможет поднять папины связи?

— Закинь удочку, — прошу, с трудом сдерживая себя в тихом, холодном тоне. — Алён, ты это умеешь. Я переведу тебе сколько скажешь. Отдохнёшь после родов. Пусть возьмёт любой короткий тур в соседние страны. Именно тур, с ним откроют окно на полгода. Здесь шенгенская зона. Влететь с пересадкой можно через разные страны.

— На сколько ты опять застрял? — уточняет сочувственно. Шмыгает носом и, попутно вытирая текущие слёзы.

— Заключительная стадия. Стараюсь как могу. Ежедневно сдаю отчёты и прохожу десятки проверок. Но всё точно стоит на месте.

— То есть за пару недель не разгребешь, — комментирует вяло. — Хорошо. Я попробую что-то сделать. Закажи для неё что-нибудь на адрес мамы. Сейчас. Без подписи. То, что мог бы прислать только ты. Иначе тот второй обойдёт по очкам, а я, почему-то очень не хочу давать ему повод выигрывать.

— Уточни, пожалуйста, название таблеток и скинь мне, — прошу, выделяя просьбу особо мягким голосом. Алёна плавно кивает в ответ, произнося тихо:

— Удачи, Забелин. И, надеюсь, до скорой встречи.

Трансляция видео прекращается, оставляя сидеть в полной прострации. Застывшее время, словно уплотняется, ощущаясь вокруг некой склизкой субстанцией. Его ни ускорить. Ни разбить. Смотрю в пустоту. С удивлением отмечая, после этого разговора, отсутствие негативных эмоций. Вопреки всему, лишь после взгляда на Неё, пусть издалека и со стороны, возрождается желание жить.

Листаю телефон на предмет наличия контакта лучшего стратега компании. Гудки.

— Добрый. Диан, ты мне сегодня нужна. Есть разговор.

Звучно фыркает, не дослушав и половину фразы, проговаривая не в первый раз:

— Забелин, я не могу выцепить тебе разрешение на вылет! Ну нет такой причины для пересечения границы, как твоя «большая любовь». Этот пункт не прописан в твоём контракте. Официально закончишь — свободен. На все четыре стороны. Поверь, я всё перерыла. Особенно пункты со звёздочкой! Там такая жесть, что при смерти родных и то задолбят со всевозможными подтверждениями!

— Не заставляй меня разочаровываться в твоей гениальности, — подначиваю, пытаясь представить, как быстро сдать то, что всеми правдами и неправдами отказываются вовремя принимать. Бесцельно таская по кабинетам и разводя безликую бюрократию.

— Попробую подключить Винса, — хмыкает в ответ. — Он по Европе в более правовом сведущ. Но ты же в курсе, за мелкие дела он никогда не берется. Ну, или берётся, сгребая за это многозначный ценник.

— Подключай, — соглашаюсь не думая. — И напомни, хороша ли ты в плане семейного?

— Права? — зазывно смеётся в ответ. — Очень хороша, Забелин. Ни одного проигранного дела. А у тебя что, внебрачный ребенок нарисовался или, наоборот, понадобился брачный контракт?

— Лучше, — проговариваю задумчиво. — Всё как ты любишь, задачка повышенной трудности, да ни с одной звёздочкой.

— Любой каприз…, — усмехается в ответ. — Но для тебя, я конечно же сделаю скидку. Подъезжай в офис к пяти. Выцеплю Винса, там всё и обсудим.

***

Лика

— Спасибо тебе за всё, — примостившись сбоку, стараясь не задеть её объемный живот, крепко обнимаю Алёнку. Около пяти минут мы уже стоим возле подъезда, где прошло всё моё детство и никак не можем наговориться, чтобы проститься до следующей встречи. Всё, как и прежде. За исключением того, что мы накинули к прежним образам в памяти как минимум десяток лет.

— Не за что, дорогая, — протягивает с улыбкой. — Слушай, а давай через пару недель вместе на шопинг? Гуру просвещения в соцсетях молятся на этот способ снятия любых психологических проблем и зависимостей.

— Я думаю тебе будет не до этого, — смеюсь в ответ, вспоминая свои с дочерью первые дни.

— Да брось ты, я как раз приду в форму. Колька со свекровью отличные няньки и я ж тебя ни на рынок какой подмосковный зову! Всё по-взрослому!

— И куда ж ты зовёшь? — улыбаюсь, в который раз удивляясь позитивному настрою и неисчерпаемой энергии подруги.

— Ну, допустим, в Милан, — фыркает звучно в ответ. — А то муж никак не придумает мне подарок на рождение дочери. Придётся брать от него в евро. Вот там и потрачу.

— Алён, у меня нет действующей итальянской визы и последний Шенген уже тоже просрочен, — нахожу отговорку, не представляя как она вообще собирается провернуть нечто подобное.

— Пф-ф, — выдает многозначно подруга, — Вообще-то для этого уже давно придуманы шоп-туры. Обращаешься в агентство, приносишь паспорт, денежку и справку о платежеспособности со своего счета. Вуаля! Через неделю-две готов штамп в паспорте. И лети куда пожелаешь! — заявляет с довольной ухмылкой.

— Я переживаю за твоё здоровье и моральное состояние, — парирую со вздохом в ответ.

— Как и я за твоё! — уверяет правдиво. — Поэтому обдумай. Новая жизнь она обычно с новых шмоток и начинается! Будет в чём блистать — станет и перед кем! Вот помини моё слово!

— Эх, Алёнка, — убираю улыбку, скатываясь в минор. — Если бы в жизни всё было так просто…

— Девушки-красавицы, не подскажите, тридцать вторая в этом подъезде? — уточняет из-за спины парень в яркой жилетке с надписью фирмы доставки.

— Вы по какому поводу? — интересуюсь, слегка сощурив глаза. — Это моя квартира.

— Веститская Анжелика? — уточняет, получая задумчивый плавный кивок. — Замечательно, — вторит с улыбкой. Достает из сумки небольшую крафтовую коробочку и подставляет планшетку на подпись. — Приятного вечера, — проговаривает мягко, после чего исчезает так же внезапно, как и успел появиться, а я лишь успеваю повторно кивнуть в ответ.

— Ты что-то понимаешь? — уточняю смотря на Алёнку. Та поджав губы, многозначительно мотает головой.

_ Открывай давай! Интересно же! — подначивает, не скрывая своего любопытства.

Вскрываю, не удерживая в груди глубокий выдох. Лёгкие буквально опустошает. Со стоном и удивлением. Под чистую. Становится тяжело стоять. Быть. Жить. Всё сразу. Под коробочкой находится шоколадно-коньячное пирожное в виде половинки сердечка, украшенное сверху яркой алой вишней.

Воспоминания буквально накатывают волной, транслируя перед глазами десятки сменяющихся картин. Становится трудно дышать. Губы дрожат и, одновременно, растягиваются в непроизвольной улыбке.

Вытираю слёзы свободной рукой, нагрянувшие так же нежданно. Поднимая глаза на подругу, тщательно прослеживающую и детально впитывающую в себя отголосок моей реакции.

— Ну, не бриллиант, — комментирует осторожно. — Но торкнуло тебя знатно.

— Ты разговаривала с ним? — уточняю без злости и крика, которых, возможно, она опасалась.

Пожимает плечами, извинительно закусывая губы.

— Как он? — уточняю дрожа.

— Паршиво, — парирует сухо. — Полностью признал за собой вину в том, что оставил тебя одну в Питере и к тому же посмел усомниться в твоей адекватности. Согласился на собственный провал по всем пунктам, без единой попытки вставить в мою речь какие-либо аргументы в свою защиту. Усталый. Можно ещё добавить «голодный и злой». Такое ощущение, что его реально не кормят или же ему просто некогда. По привычке неразговорчивый. Пялился на тебя с экрана, как бездомный котенок, которого вышвырнули, из укрытия, на ночь под дождь. Хотел поговорить с тобой, но я приказала ему ждать, когда ты сама до этого созреешь.

— Ты приказала? — усмехаюсь в ответ. — Максу? И он тебя послушал?

— Представь себе, — гордо кивает подруга. — Говорю ж: ему там без тебя очень паршиво.

— Шоп-тур его идея? — уточняю бесстрастно.

— Совместная, — кривится в ответ.

— Спасибо, — киваю в знак понимания. — Я подумаю.

— Вест, он тебя любит. Безусловно любит, — протягивает печально. — Так, когда вопреки всему. Я не хочу, чтобы ты это потеряла.

— Я тоже, — отвечаю двояко, наверняка нахватавшись подобной привычки у Димки. — Ещё о чём-то просил?

— Узнать название таблеток. Но я, в его голосе, услышала не вопрос, а просьбу постараться убедить тебя отказаться от этой дряни.

— Постараюсь, — проговариваю, наклоняясь над коробкой с пирожным. Прикрываю глаза, вдыхая его аромат. Закусываю нижнюю губу, буквально ощущая на ней физически покалывание от долгого поцелуя.

— Я завтра отчаливаю домой. Приезжала оставить Мишку у бабушки, до момента пока не родится малышка. Номер я твой записала. Ты как вернёшься в нормальную жизнь хоть включи телефон. Забелин не станет звонить и надоедать сообщениями. Он будет ждать, пока ты не созреешь к разговору сама.

Обнимаю её, шепча ласково и нежно:

— Спасибо тебе за всё.

— Я тебя люблю, — отзывается тихо, отстраняясь в сторону.

— Я тебя тоже.

Выдыхаю, прижимая коробочку к груди. Наблюдая за тем, как Алёнка вперевалочку пересекает площадку. Исчезает за углом дома, заворачивая к себе. Стою возле подъезда ещё какое-то время. Усмиряю пульс и дыхание. У меня, итак, красные, опухшие глаза, не хотелось бы давать Димке и маме ещё большего повода для беспокойства.

***

Открываю дверь, натыкаясь на явно скучающего Верховцева.

— Справился? — уточняю с улыбкой, припоминая с какой физиономией он встретил предложение побыть с дочерью, озвученное Алёнкой. Конечно, дело было вовсе не в том, что ему претит исполнять роль отца. В сравнении с моим — в этом статусе Димке действительно нет равных. Дело было в самой формулировке и указке, что делать, прозвучавшей от незнакомого человека.

— М-м, Кусь, ты мне что-то принесла? — интересуется томно, подойдя вплотную. Не позволяя мне опомниться, приоткрывает коробку, протягивая довольно:

— У-у, пироженка. Благодарствую.

Щедро захватывает пальцем верхушку и с удовольствием отправляет себе в рот. Практически повторяя мой давний жест, когда я так же бесстыдно угощала со своих рук Макса. Сглатываю ком в горле, вновь попадая в водоворот ассоциаций. Проживаю в мыслях этот момент, будто это было совсем недавно. Щеки моментально вспыхивают огнем, буквально физически ощущая, как вместе с растопленным шоколадом Макс обхватывает губами кончик моего указательного пальца, посасывая, слизывает с него крем языком. Плавно выдыхаю, успокаивая сердцебиение. Грудная клетка в противовес ожиданию, вздымается резко и часто.

— Слушай, вкусно, — вещает Димка довольно. — Хотя и выглядит пошло. Половина разбитого сердца и вишенка. Расскажешь завтра где брала? Захвачу себе пару штук в дорогу. Какой-то у меня тотальный дефицит сладкого в последнее время.

Усмехается, очерчивая пальцем витиеватый рисунок на моей скуле:

— Кусь, судя по твоим пурпурным щекам, у тебя тоже. Но эта проблема решается далеко не шоколадом. Как сетовала твоя подруга: долго, качественно и нежно.

— Дим, ты не так всё понял, — проговариваю чужим охрипшим голосом, отводя в сторону взгляд.

— Ах, да, конечно, — подначивает, выражая мнимое согласие. — И эти щеки признак того, что ты просто на меня разозлилась, а не показатель твоего возбуждения. Я дал тебе повод? — проговаривает лукаво, плавно захватывая мой подбородок меж пальцев. Слегка приподнимает его соединяя со своим взглядом глаза. — Одно несомненно, моя хорошая, у нас с тобой это взаимно.

Глубоко втягиваю в себя воздух, не в силах опротестовать что-то в ответ.

— Димочка, — доносится со стороны кухни, в момент, когда он слегка подаётся вперёд.

Отстраняется, обдавая моё лицо горячим дыханием, процеживая с ухмылкой:

— Как же я люблю твою маму…

— Ты остаёшься? — лишь бы не молчать, уточняю первое, что пришло в голову.

Повторно усмехается, считывая скрытый подтекст в обычном вопросе.

— Получил на это официальное разрешение.

— Хорошо, — выдыхаю, лишь бы закрыть тему. Сама толком не понимая, что здесь хорошего.

— Димочка, всё готово, — призывно повторяет мама.

— Уже иду, — отвечает с улыбкой, плавно убирая от меня руки.

Обессиленно выдыхаю, ощущая как предательски продолжают гореть мои щёки. Оставляю пирожное в коридоре, направляясь умыться в ванную. Не решаясь заявиться в морально потрёпанном виде на глаза мамы. Моё поведение и состояние она тоже считает неправильно.

Запираюсь. Замирая напротив своего отражения в зеркале. В первую очередь взгляд привлекают опухшие от слез глаза, вызывая внутри некую жалость. Но это обманчивое впечатление длится не больше пары секунд. Всё под чистую стирает сам взгляд: расширенные, пульсирующие зрачки, отбивающие галоп в след за сердцем. Этот взгляд не спутать ни с чем другим. Не интерпретировать неправильно. В нём разлившееся по венам желание. Вся его мощь. В нём многократное «Да» и громкая просьба взять себя всю, без остатка.

Обречённо дую на свои пурпурные щеки, включая ледяной душ. Моментально снимаю одежду, залезая под колючие струи. Обхватываю себя руками, отбивая ритм сердца зубами. Ощущая как сводит от спазма все мышцы и низ живота. Стою, обещая себе выдержать максимальное время. Очень надеясь на то, что мама, не поступится своими вбитыми принципами, постелив несостоявшемуся зятю в отдельной комнате.

***

Вечер. Димка шутит, смеётся. Очаровывает маму своей эрудицией, параллельно присматривая за мной. И ко мне присматриваясь тоже. Словно ища какие-то несостыковки в привычном для него поведении.

Уточняет, с ухмылкой, как прошла моя встреча с давней подругой. Успела ли она, в своём бессвязном монологе, пересказать неизвестную мне жизнь или для этого понадобится ещё одна встреча?

— Всё в порядке, — повторяю вновь и вновь, монотонно отвечая на вопросы, которыми меня поочередно забрасывают. Опускаю желание мамы поговорить о Софии. Игнорирую. Не желая опускаться до сплетен. Отвечаю односложно. Без вложенного внутрь подтекста. Кратко и по делу. Исключая понятия слова «возможно».

Мысли то и дело крутятся вокруг предложения Алёнки: выехать к Максу через другую страну. Выкупить тур, беспрепятственно получив для этого визу…

«Не сейчас» — пульсирует где-то внутри. Я обдумаю этот вопрос на холодную голову. Наедине с собой. Без привлечения чужого внимания. И если решусь провернуть подобную авантюру, то пусть Димка узнает об этом как можно позже.

Посиделки «в семейном кругу» заканчиваются необходимостью укладывать дочь. Ухожу в свою прежнюю «детскую», готовя ребенка ко сну. Именно здесь, на моей постели у стеночки, в трансформирующемся коконе, оформлено её спальное место. Рядом на столике все вещи Алисы и принадлежности для ночного кормления. В этом плане мы с ней полностью обособлены и расхаживать по квартире в ночи, мне без надобности, не придется. Акцентирую на этом своё внимание, после недавнего инцидента с Димкой. Его спальное место соседствует через стенку, а моя комната, в какой-то момент взросления, лишись подобия замка и задвижки. Видимо мама допускала тот факт, что я могу попробовать «выйти» через окно, после её заявлений о недопустимости встреч и общения с Максом. Или же, не отметала возможности найти меня под воздействием передозировки каких-то таблеток, после его отъезда. В общем, держала «ухо востро», не выпуская меня из вида. Конечно, не спорю, бывали момент, когда от осознания этого факта становилось до боли обидно. Ни за её поведение. За себя. Что ни рискнула воспользоваться ни одним из предложенных мне вариантов. Ведь даже, в том отсутствии возможности выбора, его всегда кто-то совершал за меня.

Плотно задергиваю шторы, ощущая, что здесь, в окружении родной квартиры на меня плавно начинает давить обстановка и стены. Кажется, мой мини отпуск подходит к концу и всё возможное из него я уже почерпнула. Есть ли смысл оставаться и вгонять себя в нарастающую хандру? Не вижу. Если ранее надо мной всё больше главенствовала вера в лучшее и возвышенные мечты, то сейчас дела обстоят куда прозаичнее.

Две таблетки на ночь, вместо одной. Проглотить. Отрешиться…

С каждым днём, соседства рядом, мама «проявляет заботу» всё ярче. Принося осознание, что любовь родителей проще переносится на расстоянии. Моя квартира, (пусть она и не моя вовсе), тихий уголок тишины и спокойствия в этом беспорядочном мире. Там всё подстроено под меня. Без давления и напрягу. Там я сама по себе: и вроде даже, в отличие от того, что здесь, могу быть вполне хорошей мамой, а ни «не так и не то», «ведь можно сделать и лучше».

Решаю дать себе ещё один день: отправить Димку, проводить Алёнку, побыть с Софией и наконец, проехаться с дочерью по моим любимым местам. Добраться до реки и стоящей вдалеке церкви. Взять с собой кофе, акварельные карандаши, возможно отработать пару быстрых набросков. Взамен того, что растаял под ливнем когда-то. В тот день, когда мы и познакомились с Максом.*

Тот берег стал для меня подобие места силы. Централизация, в одной точке на карте, всех ощущений и чувств. Место, где до сих пор, словно плотный туман над рекой, стоит осознание, будто необходимо лишь обернуться и я вновь увижу Его. Как в первый раз: уверенного в себе и взрослого не по годам, с мальчишеской улыбкой в глазах, располагающего к себе с первой минуты, интригующего и открыто говорящего о простых и сложных вещах, того, с кем первое прикосновение ощущалось импульсом прошедшим под кожу или же подобием удару током, того, от кого всегда веяло теплом и надёжностью. Сколько раз я уже отпускала его, в надежде, что когда-нибудь он навсегда ко мне вернется?

Закрываю глаза, пытаясь, сконцентрироваться на ощущениях. «Заказать» себе сон, от которого не захочется просыпаться. Стараюсь представить его заранее. Продумать. Детально. Добавить звуки. Запахи. Музыку.

Наверное, уже засыпая, довольная результатом, я продолжаю растягивать губы в улыбку. Наполненная ассоциациями и эмоциями, этого яркого и, одновременно, сложного дня. Очень надеясь на встречу во сне, которая неминуемо должна состояться. Иначе просто нельзя. Я слишком правдиво её себе пообещала.

***

Кажется его жадные губы успели побывать уже везде. Они ласкали и всасывали в себя кожу на разнообразных частях моего тела. Заигрывали с сосками, обдувая их то горячим, то холодным дыханием. Увеличивали напор на предплечье и шее. В то время как пальцы скользили по бёдрам. Вверх. Плавно поглаживая их внутри и снаружи. Раскрывая их, чтобы с удобством пристроиться между. Потираясь горячим членом о промежность, сквозь ткань, что уже начала съезжать в бок к бедру.

Поволока сна начала рассеиваться словно туман, под ощущением на себе веса тела, вдавливающего в мягкий матрас.

Широкая ладонь, за секунды до этого ласкающая оголенную грудь, буквально рывком перекрыла мне рот. Ложась плотным замком, не позволяющим при желании произнести и слова. Растерянно хлопаю глазами, ощущая себя полностью обездвиженной. Дышу через нос. Поверхностно. Часто. Раздувая ноздри от злости, подкатывающей тошнотой, что отзывается горечью в горле.

— Кусь, не кричи. Дочь разбудишь, — шикает Верховцев подобием шёпота. — Алиска пищала. Не спал и услышал. Ты же, наоборот, не реагировала на любые внешние раздражители. Покормил. Уложил. А тут ты с тихим стоном. Одним. Вторым. Как тут удержишься-то? Блядь. Знала бы ты, как я истосковался по этому сладкому звуку.

Отпускает руку, позволяя сделать глубокий вдох.

— Дим, ты совсем охренел? — выпаливаю на выдохе.

— Я же просил не кричать, — повторяет с явным на то недовольством, продолжая поучать чувственно и откровенно нежно. — Ты же в курсе, что чрезмерное возбуждение порядком подрывает здоровье? Такой накал страстей очень вредно держать в себе. Просто кончи и станет намного легче. Могу даже в тебя не входить, если уж ты насколько тому противишься.

Затыкает жадным поцелуем мою хилую попытку протеста. Выгибаюсь под ним дугой, пытаясь выразить этим жестом хоть какое-то сопротивление. И буквально впечатываюсь промежностью в его эрегированный член резко отстраняясь назад, насколько это возможно.

— Как же ты меня дразнишь, — протягивает часто дыша Верховцев. — Отбрось уже все ненужные принципы. Ну кому и чем ты обязана? Я же чувствую, как спазмируют твои мышцы в желании продолжить. Стоит ли насиловать себя этим отказом?

— Верховцев, ты бесподобно выворачиваешь любую ситуацию под себя, — шикаю на него, предпринимая попытку вывернуть руки, удерживаемые им над моей головой.

— Виртуозно, — соглашается с довольствием в голосе. — У меня вообще очень много талантов, ты же знаешь. Хочешь кончить под моим языком?

Проходит им вниз по вене, пульсирующей на шее. Считывая пульс и резкость дыхания. Удовлетворённо протягивая: — И, в плане тактильных ощущений, никто не знает тебя так, как я, да? Твою мать, иногда ощущаю себя рядом с тобой настоящим безумцем. Я просто балдею от твоего тела, запаха, голоса. Где ты ещё найдешь подобного мазохиста, кто позволит над собой так издеваться? Девочка моя, родная, сладкая, давай по-взаимному?

— Дим, — выдыхаю, пытаясь собраться с мыслями. Шепча сбитым голосом от подступающих слёз к глазам. — Ты же понимаешь, что для нас обоих это будет ошибкой. Отпусти меня, а?

— Разве я тебя держу? — выводит ласково и в то же время игриво. — Слегка придавил весом своего тела. Ни больше ни меньше. Раньше ты была в отношении этого абсолютно не против.

— Насовсем отпусти, — проговариваю зажмуриваясь. Боясь увидеть его глаза, в свете отблеска уличных фонарей. Его реакцию. — Пожалуйста, — прошу еле слышно. — Ты же понимаешь, сам, буквально сначала, у нас не сложилось.

— Не могу, Кусь, — заключает с отголоском глубоко спрятанной боли и я против воли открываю глаза, впиваясь в его искаженное гримасой лицо. — Вот не могу. Как ни бился над этим. Как ни старался. Не выходит. И ты не права. Прекрасно у нас с тобой все сложилось. Красиво и ярко. В отличие от тебя я это отчётливо вижу. В противовес всем твоим словам — наша дочь лежит рядом и сладко посапывает. С кем-то другим в этой жизни у тебя получилось нечто лучшее? Нет. И, знаешь, вряд ли получится.

Перехватывает мои руки, намертво приросшие к подушке. Безжизненно выдыхаю, не зная, чем можно опротестовать его слова. Прячась от настигающих мыслей и чувств в непробиваемом коконе. Втягивает в себя мою нижнюю губу. Нежно посасывает, плавно двигая в такт бедрами. Вверх. Вниз. Елозя по трусикам открывающейся головкой. Зажмуриваюсь. Ловя себя на желании податься вперёд. Вжаться в горячий член, продолжающий поступательные движения. Вздрагиваю, рефлексивно прогибаясь под Димкой. Выпуская стон в его приоткрытые губы. Впитывает его с ощутимой улыбкой, проговаривая с хрипотцой, придающей яркости голосу:

— Давай, родная, ещё чуть-чуть.

Поджимаю губы. Запоздало. Выдыхая до этого более пронзительно. Едва не рычит, наращивая темп. Затыкая мой рот поцелуем. Глотая звуки, вырывающиеся ему в горло. Двигается. Поверх материала. То замедляясь. То ускоряя темп. Отпускает мои запястья и сдерживает в своих руках часто спазмирующее в агонии тело.

Мокрая шелковая ткань липнет к коже, а я всё продолжаю исходить сильной дрожью. И только едва успокаиваюсь, ощущая болезненное закусывание губ и Димкин стон, опаляющий горячим дыханием и без того пересохшее горло. Вязкая жидкость размазывается по бедрам, принося осознание произошедшего.

— Ненавижу тебя сейчас, — выпаливаю, сглатывая подступающий нервный ком.

— А я тебя люблю, — томно и сладко шепчет Верховцев. — Всегда. Везде. Постоянно.

***

Завтрак проходит в холодном молчании. С одной стороны стола на меня периодически укоризненно смотрит мама. С другой, вальяжно расслабившись, с улыбкой победителя взирает Верховцев.

— Димочка, тебе хорошо спалось на новом месте? — осведомляется мама, бросая назидательный взгляд на меня.

Молчу, наблюдая удовлетворение в мужских глазах. Пытаюсь с трудом впихнуть в себя бутерброд и сдобрить его щедрой порцией вареного кофе.

— Спасибо за беспокойство, Нелли Борисовна, — рассыпается в благодарностях Димка. — Часов с трёх спал как убитый.

— Да, до трёх было шумно, — задумчиво проговаривает мама, не спуская с меня своего строгого взгляда.

— Обычное дело, — расточая вокруг себя флюиды, парирует с привычным подтекстом Верховцев. — Алиска пищала.

— Да, ты прав, Димочка, — соглашается мама, вытягивая губы в продольную линию. — Обычное дело. Для семейной пары, — дополняет, вновь укоризненно смотря на меня.

— Спасибо за всё! — выдаю громко, откладывая в сторону недоеденный бутерброд. Театрально раскланиваюсь в обе стороны и покидая лобное место. Иду в спальню, по пути собирая попадающиеся на глаза вещи.

— Собираешься? — с лёгким стуком о дверной косяк уточняет Верховцев.

— Уйди. Пожалуйста, — прошу, не поворачиваясь к нему.

— Что-то не так? — произносит ласковым тоном, подходя ближе. Со спины. Держа дистанцию в несколько сантиметров. Не прикасаясь и пальцем. Совершает глубокий вдох в районе моего виска. Касаясь кожи лишь отголоском дыхания. Привычный для меня голос слегка охрип и, будто, вибрирует, выделяя особенно важные слова:

— Кусь, мне показалось этой ночью мы нашли с тобой как минимум несколько точек соприкосновения?

— Показалось, — вторю ему, смотря в пустоту.

— Отнюдь, — протягивает звучно, Верховцев. — Что бы ты не говорила, твоё тело так же жадно реагирует на мои ласки. Стоит даже участить дыхание, отяжелить его, находясь рядом, — усмехается, щекоча выдохом ушную раковину, — твоё начинает привычно подстраиваться и сердце ускоряет свой ритм. И это тоже нормально. Ты выучила меня, не хуже, чем я тебя, а возбуждение и вовсе штука заразная. Ты из-за мамы взъелась? — уточняет без перехода. — Думаешь она и без того не видит и не замечает, что между нами происходит? У нас ребенок, родная. Думаешь, она считает, что мы с тобой книжки под одеялом с фонариком читали, когда её делали?

— Я ничего не хочу думать, — отзываюсь безжизненно, совершая несколько шагов вперёд, чтобы увеличить дистанцию и удалить Димку из своего межличностного пространства. — Я приехала сюда, чтобы побыть одной.

— То-то я каждый раз замечаю тебя в разной компании, — фыркает, обходя меня так, чтобы оказаться напротив.

— Для чего я ушла от тебя перед свадьбой? — уточняю с трудом выдерживая его взгляд. Режущий острее опасной бритвы. — Из нас я первая поняла, что не способна сделать тебя счастливым. И ребенок это положение не спасёт. Я прекрасно отношусь к тебе и за многое тебе благодарна. Но, Дим, ведь этого мало. Мы пробовали с тобой многое, чтобы это исправить. И сутками не вылезали из постели, послав к черту всех, кто находится за пределами гостиничного номера. Помогло? — уточняю, не ожидая ответа. Дочь начинает кряхтеть, грозя прервать мой монолог своим грозным криком. Неспешно беру её на руки, прижимая к груди. Плавно покачиваю, продолжая устало: — Я не обманывала тебя. Ты знал, что он — моё проклятие. И я не хочу больше притворяться для всех, что у нас с тобой всё хорошо. Не хорошо… Плохо, — шмыгаю, ловя свободной рукой убегающие из глаз слёзы. — Я никогда не хотела тебя обижать. Старалась этого не делать и всегда тебе соответствовать, но я не могу так прожить всю жизнь. Стать твоей тенью и закрывать глаза на твои дальнейшие измены, имитируя поведение твоей матери. Не лишай нас обоих шанса попробовать быть счастливыми.

Димка не перебивает, словно был морально готов к подобному апофеозу. Усмехаюсь, качая головой. Он действительно способен просчитать мою линию поведения.

— Я согласна подписаться на твоё соглашение, — проговариваю, поднимая к нему глаза. Он прячет эмоции за непробиваемым выражением лица, оценивая правдивость слов холодным взглядом. — Но этот год у нас с тобой будут разные жизни, — проговариваю, заставляя себя продолжать. — У тебя появится ребенок и другие заботы, я займусь разбором хаоса в своей жизни. И, если всё будет зря, если спустя год ты будешь уверен, что я для тебя не просто привычка, если я приду к осознанию, что для счастливого брака достаточно ребенка, хорошего отношения, секса и дружбы, то да — я выйду за тебя. Засуну в… дальний ящик памяти свою «большую любовь» и больше никогда, ни в чём тебя не упрекну. Но, этот год я проживу одна с ребенком. Без твоего чрезмерного вмешательства.

— Алиска слишком быстро растёт, — выводит чётко и сурово Верховцев. — Я должен видеть её. Часто.

— Обещала не запрещать, — повторяю, срываясь на середине фразы в эмоциональный надрыв: нос закладывает, а щеки буквально заливает слезами. Приоткрываю рот, стараясь хоть как-то дышать. Урывками глотаю воздух, часто вздрагивая.

Он подходит практически вплотную, разом меняясь в лице, проговаривая с откликом боли:

— Куська, блин, что ты со мной творишь?

Наклоняется вперёд над ребенком, вытирая пальцами мои щёки. Плавно дует мне на глаза, стараясь прервать их поток.

— Ты никогда не станешь подобием моей матери, — шепчет, порой касаясь губами моего лица. — Ты всё надумала. Поистине любимым женщинам не изменяют.

— Договорились? — выдаю хрипло.

— Естественно, — с оттенком грустной улыбки, плавно кивает в ответ.

— Тогда, пожалуйста, уезжай и не напоминай мне о минувшей ночи.

— Люблю вас, — шепчет Верховцев, оставляя поцелуй на крохотной щечке дочери. — Пришлю за вами завтра ребят. Не стоит в таком состоянии, да с дочкой за руль. Или же я могу забрать её сегодня с собой?

— Спасибо. Не стоит.

— Хорошо, — отзывается сухо, заставляя в очередной раз усомниться о том, что ему ничего не известно: — Подскажешь где брала те пирожные?

— Кофейня за углом.

***

— Анжелика, в моем доме есть определенные правила и их следует соблюдать, — заходится в поучениях мама, как только Димка отчаливает в сторону столицы.

— Господи, мам, помолчи, — прошу, испуская болезненный стон. — Я не просила обхаживать Димку и не заставляла тебя его оставлять! Да и отсутствие замка в моей комнате тоже твоих рук дело.

— Знаешь поговорку? — недовольно влезает она. — Неужели ты ещё не поняла, что не выйдешь замуж и до тридцати, если спать со всеми и не связывать себя с мужчинами какими-то обязательствами!

Оседаю на пуфик, беспомощно смотря на неё снизу вверх. Пелена из слёз вновь предательски застилает глаза. Часто хлопаю ресницами, не понимая, «за что?» Неужели, для родителей, дети остаются детьми только до совершеннолетия? А потом с их чувствами и эмоциями можно вообще не считаться?

— После всех Верховцев возьмёт, — отвечаю жёстко, словно замахиваюсь в обоюдной моральной пощёчине. — Ему не помешает такой богатый жизненный опыт.

Ухожу отдышавшись. Молча накидываю в сумку все необходимые вещи: забираю бутылочки, смеси. Выставляю сумку к порогу:

— Даже не смей, — комментирую мамино желание одним звонком вернуть Димку. — Иначе мы сюда больше никогда не приедем.

В тишине собираю ребенка. Перехватываю дорожную сумку и ухожу не прощаясь из неприветливого дома.

Пара таблеток под язык, усевшись в машине. Не поднимая глаз к окнам, трогаюсь, выезжая с парковки в сторону соседнего дома.

***

— Что с лицом? — уточняет Алёнка, вместо приветствия. — Вчера вечером ты вся сияла, а сейчас…

— Досиялась, возбудивши Верховцева, — хмыкаю с привкусом отвращения, оставшегося на языке от сложившейся ситуации. — Махом выдернул из иллюзий и окунул в реальную жизнь.

— А-а…? — начинает вопросом. — А-а-а-а, — отвечает сама же себе с тихим вздохом.

— Дай телефон, пожалуйста, — прошу задумчиво.

Снимает блокировку с экрана, протягивает мне аппарат.

Набор номера. Пытаюсь не ошибиться, вытаскивая из памяти цифры, которые столь часто набирала, на стадии ремонта и переделки квартиры, общаясь с её непосредственным хозяином. Проще, конечно же было бы позвонить Лизке и уточнить присутствие рядом мужа. Проще, да не лучше. Нет. Она слишком хорошо общается с Димкой и способна плести вокруг и не такие интриги.

— Слушаю, — призывает к ответу мужской строгий голос.

— Серёж, привет. Это Лика. Номер подруги, — объясняюсь, стараясь быть краткой.

— Здравствуй. Добралась до точки? — парирует понимающим риторическим. — С чего начнём?

— У тебя же есть дубликат ключей от квартиры? — уточняю, в надежде, что они где-то недалеко.

— Ты свои потеряла? — вставляет недоверчиво. — Заезжай. Лежат здесь в офисе, иначе б их давно уже спёрла твоя подруга.

— Разреши поменять замки, — вымаливаю, натыкаясь на сочувственный взгляд, коим одаривает меня Алёнка. — Пожалуйста. Я сейчас у мамы и…, — подбираю слова, прочищая горло. — Буду дома наверное вечером. Не хочу, чтобы у Димки были ключи.

— Хорошо. Я это устрою, — заключает, уверяя в том, что до моего появления всё уже будет сделано. — Чем-то ещё могу помочь?

— Пока нет. Я не знаю, — проговариваю, теряясь в мыслях. Закрываю лицо от солнца ладонью. — Мобильный дома. Я заеду к тебе за ключами.

— Дождусь в офисе. Всё-равно задержусь. Не спеши. Объяснишь изначально происходящее мне, а уж после можешь посплетничать обо всём с подругой.

— Ты впишешься за меня…? — уточняю дрожащим голосом, вставляя долгие паузы. — Если я пойду против Верховцева?

— Мы с тобой обсуждали этот момент ещё до рождения твоей дочери, — напоминает посредственно. — И я не поменял своего мнения на этот счёт.

— Спасибо, — благодарю кратко. Вкладывая в короткое слово необъятную гамму чувств.

— Будь аккуратна, — выводит в ответ, отключаясь.

— Может наберёшь Максу, пока есть такая возможность? — осторожно уточняет Алёнка.

Машу головой, протягивая ей аппарат.

— Если вчера я ещё могла ему что-то сказать, то сегодня с утра…Ты знаешь, мне кажется, что я просто его не достойна. Бесхребетная. Безвольная. Не имеющая возможность за столь продолжительное время поставить крест, там, где давно висит многоточие. Я не знаю как быть, но отчётливо понимаю, что Верховцев не оставит меня в покое, — истерично смеюсь, вызывая жалость, легко считываемую в изменённом взгляде подруги.

— Иди ко мне, — просит тихо. — Я тебя обниму. Всё наладится. Вот увидишь. Не решишься лететь? Хорошо. Подождем Макса на Родине вместе. Обещал, что делает для возвращения всё возможное, — вздыхает, плавно поглаживая меня рукой по спине. Добавляя уверенно: — Его взгляд на тебя заставляет в это поверить.

***

— Здравствуйте, мне необходимо найти Софию, — обращаюсь к администратору одной из строительных фирм, занимающихся отделкой и мелким ремонтом.

— Софья Павловна сейчас занята, — смеривая меня взглядом, заявляет брюнетка.

— Пожалуйста, уточните, — прошу с мягкой улыбкой, удерживаю перед собой автокресло с ребенком.

— Вы по какому делу? — задаётся вопросом, поднимая телефонную трубку.

— По-личному. Передайте, что пришла Лика с Алисой.

— Угу, — недовольно поджимает губы, ожидая соединения. — Софья Павловна, прошу прощения…

Не слушаю, разворачиваясь к дверям кабинетов. Их три и все ведут к кому-то из небольшой приёмной. София выходит из средней, дружелюбно маша рукой.

— Проходи ко мне, милая, я сейчас кофе организую.

Занимаю один из широких стульев, расположенных напротив её стола. Кабинет очень светлый и прибранный. Сразу чувствуется, что здесь главенствует женщина.

— Мы уезжаем, — сообщаю ей, как только на столе появляются две фарфоровые чашки. Кресло с дочерью стоит рядом. Плавно покачиваю его рукой в ожидании сложного разговора.

— Это из-за вчерашнего? — уточняет болезненно. — Вернее из-за меня?

— Нет, что вы, — уверяю, стараясь быть честной. — Как раз из-за меня и моего поведения. Приехала попрощаться перед отъездом. Не хотелось, чтобы эти дни вы ждали зря.

— Да, я бы ждала вашего прихода, — соглашается монотонно. — Я отправила Максиму твою тетрадь, — спохватывается, вытаскивая из сумочки почтовое извещение. — Вот, — протягивает мне. — Здесь его нынешний адрес, я подумала, может он тебе пригодится? В наше время уже практически никто не пишет бумажных писем. Это не актуально… Но знала бы ты сколько романтики вложено в такие простые вещи…, — затихает, вбирая меж пальцев чашку.

— Спасибо, — шепчу пересохшими губами.

— Мне будет вас не хватать, — произносит, с оттенком грусти, посматривая на детское кресло. — К хорошему быстро привыкаешь…

Беру лист бумаги, набрасывая за пару секунд свой номер телефона и адрес.

— Если будете поблизости или же захотите просто поболтать…

— Спасибо, милая, — с благодарной улыбкой притягивает к себе. Повторяя более оптимистично: — Спасибо.