36. Полина

Первое, что я вижу в его глазах — горечь. Я знала, что так и будет. Знала.

Хочу сказать что-нибудь. Хотя бы что-то. Прощение попросить. Да кого я обманываю? Внутри своей головы я хочу броситься ему в ноги и умолять об этом прощении! Но из моего рта вылетает лишь шипящий свист.

— Чего молчишь, дрянь? — Не унимается Стас. — Чего ты молчишь? Совесть включилась? Как с отцом моим трахаться за деньги, так не совестно тебе было? Пап, да как ты на это повёлся, я не понимаю? Это же Полина. Та самая Полина, пап! Тебе не противно было с ней спать, после того, как мы её на двоих разделили? — От слов Стаса на моих глазах выступают слёзы. — Что, Полина, неприятно вспоминать лихую молодость? А я ещё пожалел тебя. Бегал, упрашивал. Пап, что ж ты сразу не сказал, что она теперь твоя подстилка? Я бы хоть не позорился!

Бакинский-старший стискивает зубы, в несколько размашистых шагов подходит к сыну и хватает его за грудки, встряхивая.

— Я же, блядь, сказал тебе закрыть рот! — Говорит он в ухмыляющееся лицо своего сына. — Позоришься ты сейчас, когда при женщине и ребёнке дерьмо своё плещешь!

— Пап, да где тут женщина-то? Только одна маленькая, лживая шлюшка! — Стас отталкивает от себя отца. — Ты кого защищаешь? Её? Девку обконченную, которую мы по очереди во все дыры…

Я даже не успеваю заметить, как молниеносно рука Николая, коротко замахнувшись, устремляется прямо в лицо Стаса.

— Ну я же, блядь, попросил! — Обречённо кидает отец и склоняется над сыном.

Стас, не ожидавший, как и я, такого расклада, сполз по стене на пол и сидит, держась за разбитый нос. Он в неверии смотрит на отца и глухо смеётся.

— Что, пап, понесла от тебя, так очистилась сразу? Прошлое стёрлось? Суть изменилась? Полин, это хоть его ребёнок? Или мой? Ты сама-то знаешь? Или ты вообще в ту ночь залетела?

Не знаю, на что он рассчитывает. Но когда Бакинский-старший бьет кулаком в стену рядом с его головой, он безумно хохочет и пытается встать.

— Да закрой ты свой поганый рот уже! — Рявкает на него отец и переводит тяжёлый взгляд на меня. — Иди домой, Поль.

Я знаю, что лучше мне уйти, а главное, увести скорее испуганного Лёшку, но я не могу двинуться с места. Слёзы заливают лицо, и я качаю головой. «Нет. Нет. Нет».

Я не могу уйти. Просто не могу. Не могу оставить его в таком состоянии. Не могу оставить его, потому что я не знаю, увидимся ли мы когда-нибудь снова. Мне кажется, что если я сейчас выйду за дверь кабинета, то у меня больше не будет шанса сказать ему, как сильно я его люблю. Сказать, что для меня всё было по-настоящему.

— Я прошу тебя, Поля! — Слышу отчаяние в его голосе. — Просто иди домой. Забирай сына и уходи, Поля.

И когда я снова не двигаюсь с места, он подходит ближе, тянется ко мне руками, но тут же отдёргивает их. Не дотрагивается до меня. Смотрит внимательно. Хмурится своим мыслям.

— Господи, да ради Бога, Поль, иди домой, — тихо просит он. — Я со всем разберусь, а ты ступай, ладно?

Он наклоняется и улыбается Лёшке. Моё сердце разбивается в стотысячный раз, когда он нарочито бодрым голосом говорит ему:

— Лёшка, сынок, у меня поручение для тебя есть. Очень важное. Справишься?

Лёшка утирает слёзы рукавом и кивает.

— За старшего остаёшься, Лёш, — серьёзно говорит ему Николай. — Маму домой веди и позаботься о ней, обещаешь?

Сын снова кивает, цепляется за мою руку и тащит к двери, как маленький буксир. Я рыдаю в голос и не свожу взгляда с Николая. Ноги не слушаются, но неуверенной поступью я заставляю себя идти.

Вот и закрыла все гештальты. Одним махом. А как жить-то теперь с этим?

Удивительным образом мне удаётся успокоиться ещё в лифте. Лёшка не лезет с разговорами, и я этому очень рада. Не хочу сейчас отвечать на невинные детские вопросы. Почему-то я воображаю, что ему непременно захочется узнать значение нескольких новых слов. В моей голове вспыхивает картинка, как он, улыбаясь, спрашивает: «Мамочка, а что такое шлюшка?»

Чёрт бы подрал этого ублюдочного наркомана! Блин, ну что ж я за дура-то такая? Почему просто стояла и молча глотала эти резкие, жалящие ядом слова?

Но я моментально забываю обо всём, стоит только Лёшке начать говорить.

— Мамочка, а можно я буду называть Николая папой? — Лучше бы он спросил про шлюху! — Ведь он назвал меня «сынок».

Его вопрос ударяет прямо в моё надтреснутое сердце. Я собираюсь с духом и тщательно подбираю слова.

— Малыш, если Николай придёт домой, ты сам у него спросишь, ладно?

— Ладно, — просто отвечает сын. — А он наругает того плохого дядю?

— Тот плохой дядя — его сын, малыш. Я думаю, что он его наругает, потому что он говорил очень плохие взрослые слова. Такие, какие воспитанные мальчики не должны говорить, даже когда вырастут. Понимаешь, о чём я?

— Да, мамочка, — он улыбается мне. — Я ничего не запомнил. Честно!

Конечно, запомнил, маленький жук. Но я сделаю вид, что поверила ему. Так быстрей забудется этот ужасный вечер.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Дома я сразу наливаю ванну, и Лёшка долго возится с рыбками и своей удочкой.

У меня внутри так пусто, что, мне кажется, гуляет ветер. Всеми силами не думаю ни о чём.

Долго читаю сыну сказку. Продолжаю, даже когда он крепко спит. Потому что если остановлюсь, меня накроет, и я не скоро смогу склеить частички своей души воедино.

Я боюсь идти в спальню, где постель хранит запах моего счастья, где в изножье кровати лежит его рубашка с отлетевшей с утра пуговицей от манжеты, где на прикроватной тумбочке стоит его парфюм, а в комоде ровными стопочками лежат его носки и трусы.

Мир в свете детского ночника трясётся от непролитых слёз, и я торопливо иду в кухню. Там, в косметичке, у меня должны быть таблетки снотворного.

Как наркоман, трясущимися руками выуживаю блистер, наливаю стакан воды и ложусь на диван гостиной. Не могу пересилить себя и пойти спать на кровать.

Где-то в потоке моих горьких слёз приходит долгожданное успокоение, и я расслабленно закрываю глаза.