37. Николай

Мне больно видеть сжавшуюся, рыдающую Полю и просто невыносимо смотреть на Лёшку. И, конечно, я виню в случившемся себя. Дотянул. Побыл, блядь, благородным. Стоило оно того? Стоило это благородство её слёз? Стоило оно того, чтобы она стояла и выслушивала всё это дерьмо, которое ни на секунду не отражает действительность?

Не стоило.

Блядь, ну взял же я ответственность за неё на себя. Какого хера спустил на тормозах? Какого хера не прекратил это? Не задушил в зародыше?

Позволил ей выбирать, блядь! Между кем тут выбирать-то? Между мной и горе-любовником, у которого мозгов хватает лишь на грязь?

— Рот закрой, — твёрдо говорю сыну, которого готов сейчас придушить собственными руками, и всё-таки смотрю на Полину.

Мне горько, что им, двум моим самым близким и любимым людям, приходится пройти через такое испытание. Жаль, что я не разрешил ситуацию раньше, но в глубине души я даже испытываю какое-то эгоистичное удовольствие, что больше не будет никаких недомолвок. Что она откроет свои глаза и выберет меня.

— Чего молчишь, дрянь? — Как ни в чём не бывало продолжает Стас. — Чего ты молчишь? Совесть включилась? Как с отцом моим трахаться за деньги, так не совестно тебе было? Пап, да как ты на это повёлся, я не понимаю? Это же Полина. Та самая Полина, пап! Тебе не противно было с ней спать, после того, как мы её на двоих разделили? Что, Полина, неприятно вспоминать лихую молодость? А я ещё пожалел тебя. Бегал, упрашивал. Пап, что ж ты сразу не сказал, что она теперь твоя подстилка? Я бы хоть не позорился!

Это просто невероятно, блядь! Просто невероятно! Он меня довести решил? До черты, откуда уже не будет мирного разрешения конфликта? Я ещё надеюсь привести сына в чувства. Ему больно и неприятно, но это не может быть грёбаным оправданием. Ему же не семнадцать!

Подхожу к нему и хорошенько встряхиваю.

— Я же, блядь, сказал тебе закрыть рот! — Бросаю прямо в его лицо. Он храбрится, едва ли не смеётся. — Позоришься ты сейчас, когда при женщине и ребёнке дерьмо своё плещешь!

— Пап, да где тут женщина-то? Только одна маленькая, лживая шлюшка! — Стас ударяет руками по моим плечам, вынуждая отступить. — Ты кого защищаешь? Её? Девку обконченную, которую мы по очереди во все дыры…

Чувствую потребность ударить. Не что-нибудь, а конкретно его усмехающееся лицо. Даже не планирую себя останавливать. Кажется, мне даже нравится, когда из-под кулака раздаётся хруст и костяшки окрашиваются красным. Определённо, мне становится проще. Чувствуя минутное удовлетворение, я наблюдаю, как Стас сползает по стене и хватается за сломанный нос.

— Ну я же, блядь, попросил! — Наклоняюсь я к нему.

Стас смеётся.

— Что, пап, понесла от тебя, так очистилась сразу? Прошлое стёрлось? Суть изменилась? Полин, это хоть его ребёнок? Или мой? Ты сама-то знаешь? Или ты вообще в ту ночь залетела?

Всё. Моя личная точка невозврата пройдена. Теперь мне окончательно всё равно, что за кретин передо мной поливает грязью мою любимую женщину. Даже тот факт, что это мой родной сын, больше не в силах меня остановить. Я просто хочу разбить его ухмыляющееся лицо. Стереть нахер эту улыбку.

В самый последний момент я нарочно смещаю направление удара, и сын это прекрасно понимает. Как и понимает, что именно меня останавливает. Не он. Конечно, нет.

— Да закрой ты свой поганый рот уже! — Кричу на него. Он заливается смехом, ближе к истерическому, и пытается подняться на ноги. А я перевожу взгляд на свою женщину. — Иди домой, Поль.

От её вида моё сердце разбивается снова и снова. Мне нужно скорее отправить её домой. Не нужны ей эти безобразные сцены. Лишь понапрасну терзают её душу болезненными воспоминаниями.

Но моя упрямая маленькая женщина проливает слёзы и отказывается уходить.

— Я прошу тебя, Поля! — Сейчас она как красная тряпка для быка. Что для Стаса, что для меня. По объективно разным причинам. — Просто иди домой. Забирай сына и уходи, Поля.

Она упрямо стоит на месте, и я не выдерживаю, подхожу ближе. Видит Бог, больше всего сейчас я хочу прижать её к себе и успокоить, но подозреваю, что это вызовет новые потоки речи у моего притихшего сына. А ещё мои руки в крови, и я не хочу касаться её ими.

На Полю сейчас страшно смотреть — маленький, испуганный комочек, вжимающий в своё тело сына. Им нужно домой. Успокоиться, выпить чаю и лечь спать. Забыть, как страшный сон, сегодняшний вечер.

— Господи, да ради Бога, Поль, иди домой, — тихо прошу её. — Я со всем разберусь, а ты ступай, ладно?

И у меня, слава Богу, есть возможность использовать один грязный и запрещённый приём. Нечестно манипулировать ею, но иначе нельзя. Не в этой ситуации. Поэтому я задействую самую тяжёлую артиллерию.

— Лёшка, сынок, у меня поручение для тебя есть. Очень важное. Справишься?

Лёшка утирает слёзы рукавом и кивает.

— За старшего остаёшься, Лёш, — со всей серьёзностью говорю мальцу. — Маму домой веди и позаботься о ней, обещаешь?

Лёшка кивает, и я знаю — он не подведёт. Хороший у нас мальчик растёт. Просто замечательный. Мой сын Лёшка. Мой. И точка.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Глядя на страдания Поли, я готов сдаться, готов дрогнуть. Сгрести её в охапку и увезти подальше отсюда. Но сдерживаюсь.

Пора наконец разгрести весь этот бардак.

И, Боже, храни моего сына от резких и необдуманных высказываний!