38. Николай

Стоит только двери закрыться за спинами Поли и Лёшки, как я шумно прохожу в свой кабинет и, хлопая дверцами шкафов, отыскиваю початую бутылку коньяка, оставшуюся с переговоров.

Откупориваю и делаю прямо из горлышка несколько жадных, обжигающих глотков, а потом выхожу обратно в приёмную и бросаю сыну упаковку салфеток.

— Нос подотри, и разговаривать будем, — хмуро кидаю в ответ на его удивлённый взгляд.

— О чём нам разговаривать-то? — Огрызается он. — О том, как ты сына родного на шлюху и выблядка променял?

Усилием воли заставляю себя сдержаться от рукоприкладства, но всё же резким движением ставлю его на ноги и, нависая над сыном, смотрю прямо в его глаза.

— Нарываешься, щенок! — Тихо говорю я, но тон безошибочно выдаёт всю степень моей ярости. — Думаешь, то, что ты — мой сын, даёт тебе какое-то грёбаное мифическое право оскорблять мою женщину и моего ребёнка? Так, вот, ошибаешься! Нет у тебя такого права!

Если раньше, чисто теоретически, я планировал рассказать Стасу о сыне, то сейчас я понимаю, что нет, не расскажу. Полина — моя. И Лёшка тоже. Самым эгоистичным образом я не собираюсь делиться ими. Ни с кем. Точнее, даже не так — после сегодняшней безобразной сцены я не собираюсь делить их со Стасом. Не дорос он ещё до такой ответственности.

— Так что поосторожней выбирай выражения, сынок, — завершаю я и подталкиваю его в сторону кабинета, к столу переговоров.

Он, насупившись, устраивается в кресле, и я сажусь напротив. Странно, но сейчас сын кажется мне нашкодившим школьником в кабинете директора. Совсем зелёный пацан, даром что двадцать шесть годков уже. Развитие остановилось в те дни, когда ему было двадцать, он кололся и жил довольной жизнью зажравшегося московского мажора.

— А теперь я скажу тебе как отец сыну, Стас. — Он удивлённо вскидывает брови. — Да, сынок, принять сразу такой факт, что твой отец — не только твой отец, но и обычный мужчина, непросто. Как и тот факт, что твой отец — не только твой отец, но и отец другого ребёнка. Как и тот факт, что твой отец может любить твою бывшую подругу, и даже жить с ней, и даже воспитывать с ней совместного ребёнка. Это, блядь, совсем не просто. И я бы хотел как-то подготовить тебя к этой новости, если бы знал как. И я понимаю, что ты чувствуешь…

— Ты думаешь, что понимаешь, — со злостью перебивает он. — А я скажу тебе, как это выглядит с моей точки зрения. Хреново это выглядит, папа, очень хреново! Словно мой отец в счёт расплаты за мои долги попробовал демо-версию моей девушки, упёк меня в больничку, а сам соблазнил мою девушку, заделал ей бебика и счастливо возвращался к ней каждый вечер, пока я мечтал сдохнуть, потому что нихрена не понимал, как такое может быть, чтоб родной отец попросил трахнуть мою любимую девушку! Папа, ну зачем ты это сделал?

Кажется, наступило то самое время, где только правда имеет право на существование.

— Я влюбился в неё, — тихо говорю ему, — в тот самый момент, когда ты впервые привёл её в мой дом, Стас. Я никогда не планировал влюбляться. Тем более, в девушку своего сына. Но это произошло.

— Так твоя любовь проявляется? — Он заливисто смеётся. — Трахнуть в два ствола и отпустить давиться слезами с компенсацией в конверте? Ты понимаешь, что если бы она не выдержала и покончила с собой, то мы бы оба тащили это знание до гробовой доски?

— Не передёргивай, — бросаю ему, прекрасно понимая, что он прав. — Я совершил ужасный поступок и раскаиваюсь о содеянном. Я ошибся, да, не спорю. И не заслуживаю прощения. Но жизнь иногда складывается удивительнейшим образом. Она нашла в своём сердце столько доброты и тепла, что смогла это простить. Она простила и тебя, Стас. С Полиной всё в порядке. Она счастлива. Она любит и любима. Разве ты не можешь просто порадоваться за неё?

— И за тебя заодно? — Уточняет он. — Бля, ну столько баб вокруг тебя увивается! Любовницы, секретутки, пап. А ты не нашёл ничего лучше, чем запасть на Полинку?

— Как будто любовь оставляет этот выбор, — медленно проговариваю я. — Нет. Стреляет прямо в сердце. И ты уже не можешь быть прежним. Просто не можешь.

— Звучит как бред. Бред и есть. Я поверить не могу, что ты спишь с Полиной, что у вас ребёнок. Это… Да это же мерзко, пап.

— Что именно тебя коробит в данной ситуации?

— Да всё, пап. Всё. Ты же не можешь на самом деле быть с ней в отношениях? Это же глупо! Ну как так-то? Ты не вспоминаешь ту ночь? Каково тебе с ней спать, зная, что твою любовницу трахал твой сын? Ещё и одновременно с тобой?

— Дерьмо случается, Стас. И да, мне есть что вспоминать, помимо той ночи. Нравится тебе это или нет, у нас с Полей есть и другие совместные воспоминания. — Он кривится от моих слов, и я наклоняюсь ближе. — Дерьмо случается, сынок. Но это не значит, что мы должны продолжать в нём барахтаться.

— Ты же понимаешь, что я никогда не приму ваши отношения?

— Ты взрослый, давно совершеннолетний мужчина. Ты волен сам для себя решать.

— А ты, значит, для себя решил?

— Конечно, я решил, Стас. — Я потираю переносицу. — Мы ждали, когда ты узнаешь правду. Мне жаль, что я дотянул до этого безобразия. Жаль.

— Нихрена тебе не жаль, — огрызается он. — Уверен, тебе было забавно потешаться, трахая мою девушку. Особенно, когда ты знал, что я хочу её вернуть!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍- Мне не было забавно. — Я качаю головой, тщательно подбирая слова, стараясь, чтобы мужского звучало в них гораздо меньше, чем отцовского. — Ты забываешь одну простую вещь, Стас. Полина — давно не твоя девушка. У неё были другие мужчины. Она разведена, Стас. Я не пришёл к её дверям сразу после того, как ты улетел в клинику. Она была свободна, причём уже очень долгое время, когда я снова её встретил. Она не была твоей девушкой, когда наши отношения начались. Она была одинокой разведённой женщиной, а я — холостым мужчиной, влюблённым в неё.

— Но влюбился-то ты в мою девушку! — Обвиняюще кричит сын и вскакивает на ноги. — И в первый раз трахнул ты мою девушку! А все остальные слова просто теряют смысл. Ничего не изменит этого долбанного факта — ты трахнул мою девушку, а потом забрал её себе!

Он уходит, громко хлопая дверью, и я позволяю ему. Как бы я не страшился, что с ним случится что-то непоправимое, я не собираюсь бежать за ним. Он давно не маленький ребёнок, а взрослый мужик, которому нужно научиться нести ответственность хотя бы за себя.

Когда я наконец нахожу договор и оставляю его в кабинете главбуха с просьбой отправить курьером, я тороплюсь домой.

Я на грани. Мне нужна моя Поля. Нужно держать её в руках и вдыхать запах её тела. Мне нужно немного успокоения. Чудовищный вечер измотал меня.

Тихо открываю дверь и раздеваюсь, неслышно прохожу в спальню. Но девушки там нет.

Я нахожу её в гостиной. На диване. Маленькая, бледная, она спит, свернувшись калачиком. Рядом с ней на полу стоит пустой стакан и упаковка из-под таблеток.

Машинально убираю с пола, вчитываясь в название препарата на пустом блистере. Очень сильное снотворное из ряда барбитуратов.

Липкий страх проникает под кожу. Невольно в голове воспроизводятся слова Стаса: «Ты понимаешь, что если бы она не выдержала и покончила с собой, то мы бы оба тащили это знание до гробовой доски?»

— Поля, детка, — я сажусь на корточки перед диваном и тормошу её. — Проснись.

Трясу её поникшие плечи, обхватываю обмякшее тело и прижимаю к себе. Яростно стискиваю её в своих объятиях, но она не просыпается.

— Поль, я люблю тебя, слышишь? — Я оседаю на пол и перетягиваю тело девушки к себе на колени.

Её руки безвольно тянутся вниз. Глаза закрыты. Кожа прохладная и влажная.

— Поля, — снова трясу её плечи. — Поля! Ты не можешь оставить нас, девочка! Ты должна проснуться! Поля, — отчаянно умоляю я. — Поля, девочка моя, я так тебя люблю!