46. Полина

Картина разрывает моё сердце: настоящее детское горе огромно. Лёшка трясётся в надёжных руках своего отца, кричит до хрипоты, рыдает до икоты. И я тихо плачу, сидя рядом.

Бакинский так крепко сжимает его маленькое тельце, что мне страшно. На его мускулистых руках вздулись вены, мужчина хмурится и играет желваками. Меня пугает его реакция. Да, неприятно. Но… мы ожидали, что однажды у Лёшки возникнут вопросы.

Чёрт, мне нужно было больше разговаривать с сыном на эту тему, возможно, мы бы сейчас не задавались вопросом, что с ним произошло.

— Лёшка, — выдыхает Бакинский, — прекращай. Ты плачешь, мама плачет, и я тоже сейчас начну плакать. Ты хочешь, что папа плакал? Большой такой и плакал? Тебя разве друзья в садике не засмеют? Ладно ты — маленький, а папе плакать нельзя. Меня из офиса выгонят.

Сын сдавленно смеётся и поднимает заплаканное лицо.

— Расскажи, мой маленький сыночек, что за глупые мысли возникли в твоей светлой голове? Кто надоумил? Расскажи папочке, сынок, и я разберусь со всеми проблемами. Ты всегда можешь рассчитывать на своего папу, малыш, я так сильно тебя люблю! Никогда в этом не сомневайся, слышишь?

Его голос звучит так мягко по сравнению с выражением его лица, что я понимаю — не выпад Лёшки его злит.

— Это тётя сказала, — признаётся Лёшка. — Сказала, что ты — мой не настоящий папа и не любишь меня, что ты злой, потому что вообще никого не любишь, что ты нас с мамой бросишь!

— Какая ещё тётя? — Сощуривается Бакинский.

Я невольно задумываюсь, как, должно быть, ему непросто, когда ты хочешь защитить, а даже не знаешь от кого. Ведь сама сейчас испытываю то же самое.

Внезапная догадка вспыхивает в моей голове.

— Лёшка, это та тётя, которая с тобой говорила? В игровом центре?

— Да, мамочка, — понуро кивает он.

— Малыш, почему ты сразу мне не рассказал?

— Мамочка, она сказала, что ты мне не поверишь и отдашь в детский дом, а потом родишь себе и папе нового, настоящего сыночка.

Хватка Бакинского на теле сына крепнет.

— Никогда и никого не слушай, Лёшка. — Строго говорит он. — Мы с мамой тебя любим, ты — наш самый настоящий сын, мы никогда тебя никуда не отдадим!

— Даже если у мамы родится новый ребёнок? — Спрашивает со страхом Лёшка.

— Малыш, даже если у нас с папой родится ещё десять новых детей, ты всё равно останешься нашим маленьким любимым сыночком. Никогда не сомневайся в этом. — Я сползаю с кровати и обнимаю их обоих. — Давай-ка мы теперь успокоимся и почитаем сказку, ладно? Пора спать.

Мы с Бакинским смотрим друг другу в глаза. Тяжело поверить, что кто-то на самом деле вывалил такое в неокрепший мозг маленького ребёнка. Меня трясёт, Николай в бешенстве. Но мы оба прижимаем к себе Лёшку и тянемся друг к другу для поцелуя.

Когда Лёшка наконец засыпает, Николай наливает чай и зовёт меня в кухню.

— Мы были в игровом центре, — говорю ему, потому что мне кажется, что это важно, — я уже шла за Лёшкой и увидела, что он разговаривает с какой-то девушкой. Помнишь, там вместо стен плотная сетка вокруг игрового зала? Чтобы родители видели детей с любой точки торгового центра.

— Я помню, Поль, не волнуйся. Всё будет хорошо.

— Я не слышала, что она ему сказала. Только: «Ты понял?» или что-то вроде этого. Она сказала, что работает в этом центре и проводит опрос… — Я смахиваю слёзы, и Николай притягивает меня к своей груди. — Конечно, я сказала, что она не имеет права спрашивать несовершеннолетних без родителей. Она попрощалась и ушла.

— Ты всё сделала правильно, родная. Не вздумай винить себя. — Он бегло целует меня. — Как она выглядела?

— Красивая брюнетка лет тридцати-тридцати пяти, высокая, длинные волосы, глаза карие, огромные…

— Блядь! — Бакинский вскакивает на ноги.

— Ты знаешь её? — Понимаю я.

— Не уверен точно, но догадываюсь, кто это мог быть. Прости, пожалуйста. Это не должно было коснуться вас с Лёшкой.

— Вторая..? — Догадываюсь я.

Он не отвечает. Но мне и не нужно. Мне больно вдвойне. Потому что одна из его бывших любовниц не просто напомнила о себе, но ещё и таким ужасным способом.

— Прости, Поль, прости. — Он снова садится рядом и берёт меня за руку. — Если бы я только знал… Мне отъехать нужно, Поля. Я всё решу.

— Не нужно, пожалуйста, — не хочу, чтобы он ехал к ней. — Ты сейчас не можешь ехать. Я прошу тебя.

Кажется, я начинаю плакать, но он лишь целует меня.

— Поль, я должен сразу разобраться. Скоро вернусь.

Я не свожу взгляда с часов. Так и сижу за кухонным столом перед чашкой остывшего чая и лью слёзы. Практически четыре часа. Зря я его отпустила. Зря позволила уйти. Знаю же, что он за нас убивать готов.

За эти почти четыре часа я успеваю накрутить себя до такой степени, что воображаю, как Николаю заводят руки за спину и сковывают наручниками, а дальше — суд, тюрьма и минус двадцать лет нашей счастливой жизни.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Я уже не просто плачу, я рыдаю в голос, обхватив голову руками и уперевшись лицом в колени, когда за спиной слышу сдавленное ругательство.

— Поль, ну ты чего? — В одно движение я оказываюсь у него на руках. — Всё хорошо. Сказал же, скоро вернусь.