61. Николай

Под действием наркотиков мой сын потерял остатки разума. Как ещё можно охарактеризовать этот невообразимый ужас?

Меня пугает его одержимость. Его маниакальное желание причинять боль моим любимым людям. Себе, в том числе.

Я боюсь того, что может произойти. Мне страшно вообразить ситуацию, в которой оба моих сына с безумной подачи старшего отправляются в свободное падение с высоты семнадцатого этажа.

Мне страшно взглянуть в глаза Полине, которую я снова подвёл. Не смог защитить. Не смог позаботиться. Не предугадал. Не оградил. Не уберёг.

Не, не, не! Блядь!

В очередной раз убеждаюсь, что просто не достоин её любви. Не имею права быть рядом с ней. Всё, что случилось с ней с момента нашей новой встречи — горе, боль, кошмары, — моя долбанная вина. Из-за моего эгоистичного желания быть с ней она снова и снова вынуждена проходить через суровые испытания.

То, с чем мы имеем дело прямо сейчас, за гранью.

Торопливо гоню мысли о том, что, если случится наихудший вариант развития событий, я потеряю всех своих детей. И жену. Она не выплывет из пучины боли. Не сможет. Не будет якоря, способного удержать её в этом мире. Моей любви будет недостаточно, чтобы спасти её. Её любви будет недостаточно, чтобы захотеть спастись.

С горечью смотрю на её напряжённую спину и не знаю, как помочь, как исправить. Нет у меня таких знаний, чтобы одним махом изменить всё, что происходит. И суперспособностей нет.

Вот и супергерой, блядь. Муж. Отец. А помочь не могу. Даже поддержать не могу. Страх сковал все внутренности. Боюсь даже пошевелиться. Лишь бы Стас не оступился и не утянул за собой Лёшку.

На все попытки вразумить старшего сына я терплю поражение. Одно за другим. Но выход есть. Пусть он чудовищно мне противен.

«Она сама попросит».

Почему я решил, что он оставит свою бредовую идею? Потому что лопух. Потому что подумал, что мой сын внемлет голосу разума и прислушается к моим словам. Старый дурак!

Я сжимаю руки в кулаки, усмиряя свою ярость. Мы должны пройти через это испытание с достоинством. Наша семья не пострадает. Никто.

Я пропускаю ничего не значащие слова мимо себя. Не позволяю им отравлять мой разум. Я знаю, почему Полина, моя Полина, моя беременная жена, просит Стаса. Главное, что это работает.

Я застываю статуей, когда Полина подходит к краю крыши. Мне кажется, одно неловкое движение, одно неверное слово, и Стас утянет всю мою семью вниз.

Когда Лёшка уже у матери, я снова могу дышать. Когда я стискиваю его в объятиях, я снова чувствую себя живым. Но когда Стас притягивает к себе мою жену, я старею на миллиарды лет.

Её хрупкая фигура с круглым животиком на краю крыши — образ для моих кошмарных снов. Скользкий страх опутывает моё тело.

Он всё тянет и тянет Полю к себе, к самому краю, к посредственному ограждению. Он тащит. Она упирается.

— Стас, — истерично кричит Полина. — Ты должен пойти со мной. Туда. Мы договаривались, что ты пойдёшь со мной.

— Нет, Полинка, — сын дёргает её тело на себя. — Ты сейчас же подойдёшь ко мне. Иначе…

Моя упрямица взрывается.

— Иначе — что, Стас? Скинешь меня с этой крыши? Да просто сделай уже это. Реши, чего тебе нужно на самом деле? Унизить меня или убить?

При всём своём богатом жизненном опыте я убеждён: спорить с безумцами в корне неправильно. Если он взбесится, я потеряю Полину. Он просто улетит с ней с этой крыши.

— Поль, — пытаюсь достучаться до неё. — Не надо. Прошу тебя, не перечь ему. Я не могу потерять тебя.

Неосмотрительно. Знаю. Потому что это злит Стаса больше выпада девушки. Но всю свою злость он намерен излить именно на неё.

— Вот как, значит, заговорила, едва почуяла, что твой выблядок в безопасности? Смелая шлюшка? Смелая?

Между моим старшим сыном и моей женой завязывается потасовка. Где-то в моём горле застряли все слова, все звуки и даже вздохи. Я дышу через раз, стискивая руками тело своего ребёнка. Предчувствие неотвратимого накатывает удушливой волной.

Время застывает. Словно в дрянном кино, я наблюдаю на тем, как Полина вырывается из хватки руки Стаса, а он снова пытается её схватить, пытается подтянуть к самому краю, вынудить перейти по другую сторону ограждения.

Я умираю. Тело перестаёт функционировать. Я не чувствую ничего. Вакуум. Только смотрю на Полину и не смею отвести глаз. Взгляд выхватывает детали. Выбившиеся пряди волос из высокого хвоста. Искусанные до крови губы. Дрожащие от страха руки. Большой круглый живот под розовой толстовкой. Наша дочь, которую я так хочу увидеть. Длинные стройные ноги. Идеальные полушария ягодиц. Огромные синие глаза, полные решимости.

Прощаюсь ли я? Должно быть, да. Пытаюсь запомнить её. Потому что… больше ничего не останется. Стас добьётся своего. Разрушит мою жизнь. Конечно, у меня останется Лёшка и память, но я заранее ненавижу каждый день без неё.

Стас предпринимает очередную попытку, и Полина сдвигается с места. Я не могу видеть этого. Просто не могу. Малодушно закрываю глаза и молю Бога, чтобы всё закончилось быстро. Чтобы она не мучилась. Чтобы не страдала.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍- Нееееееет! — Слышу её вопль ужаса.

Не могу! Столько раз я думал, что могу потерять её. Столько раз принимал неверные решения. Столько раз подводил. А теперь никогда не будет возможности исправить.

На крыше появляются другие люди: охрана, служба спасения, полиция. Мне всё равно. Я стою на коленях, прижимая к себе сына. Целый мир. Который подарила мне она.

— Николай Петрович, — тихо обращается ко мне Дима. — Полина Викторовна без сознания. Сами отвезём в больницу или лучше дождаться врачей?

Распахиваю глаза. Сразу нахожу взглядом её фигуру, лежащую у ограждения. И не вижу Стаса.

Передаю Лёшку Дмитрию, а сам бросаюсь к Полине. Аккуратно поднимаю её голову. Осматриваю. Не решаюсь нести на руках.

Но, слава Богу, скорая приезжает быстро. Надеюсь, жена будет в порядке. Она и наша девочка.

— Уничтожь все записи с камер, Дима, — тихо говорю телохранителю, подхватывая Лёшку. — И пробей на соседних зданиях. Никто не должен знать, что тут случилось. С моим сыном-наркоманом произошёл несчастный случай. Убедись, что Полину не будут донимать.