62. Полина

Всё моё тело болит. Словно меня били. Словно я упала с высоты и случайно уцелела. Словно…

Резко распахиваю глаза и осматриваюсь. Я… в больнице? Лежу в палате, заставленной цветами. Рядом с комфортабельной койкой в кресле спит Николай.

Я убила его сына. — Проносится в моей голове.

Глаза наполняются слезами. Как я смогу посмотреть в его глаза? Что я могу сказать ему? Почему он сидит здесь, рядом с убийцей своего ребёнка?

В поисках успокоения я поднимаю неожиданно тяжёлую руку и кладу ладонь на живот. Резкий шипящий свист вырывается из моих губ. В моём животе пусто. Пусто! В нём больше нет моего ребёнка, моей маленькой девочки.

Я судорожно втягиваю воздух и шумно выдыхаю. Это больше похоже не на человеческое дыхание, а на агонию раненного зверя. Самки, дитёныша которой сожрал хищник.

Когда я начинаю скулить, ещё пытаясь сдерживаться, пытаясь быть тихой, Николай открывает глаза и чертыхается. Он стремительно бросается к двери и кричит, чтобы позвали доктора. Склоняется надо мной, но я закрываю глаза. Не могу смотреть на него. Я убила его сына!

Я рыдаю, ужасные вопли вырываются из меня, возможно, я мечусь по койке в своей истерике. Чувствую на себе его руки и губы, и отбиваюсь. Этого не может быть!

Сквозь всхлипы и рыдания я ощущаю появление других людей. Они производят с моим телом какие-то манипуляции. Скорее всего, мне вкалывают успокоительное, потому что постепенно я затихаю и проваливаюсь в спасительное небытие.

Новое пробуждение даётся мне труднее. Я уже знаю, чего ожидать, поэтому не тороплюсь открывать глаза. Лежу тихо и прислушиваюсь к происходящему вокруг.

Лёгкое дуновение воздуха доносит тихий скрип двери.

— Не бойся, — тихо говорит Бакинский. — Мамочка пока отдыхает. Она немного приболела, но скоро обязательно поправится.

— Папочка, она не заснёт навсегда? — Испуганно спрашивает Лёшка. — Как твой сын? Ты же сказал, что он сильно болел, а потом уснул навсегда, и больше не станет меня так сильно пугать.

— Нет, мама не оставит нас, сынок. — Протяжно выдыхает Николай. — Ступай, поцелуй мамочку, и вам с бабушкой уже нужно ехать домой.

— Как она, Коль? — Тихо спрашивает молчавшая до сих пор Нина Юрьевна.

— Не торопится возвращаться к нам, мам.

— Ты бы поехал домой, отдохнул. Алёше нужен хотя бы один родитель рядом. И так за мать переживает, ещё и отца не видит толком.

— Мам, я её не оставлю. — Отрезает Николай. — Я должен сам ей сказать. Когда она пришла в себя, то сразу перепугалась, не успел… Такая истерика случилась!

— Бедная девочка! Есть от чего с ума сходить.

Есть. Не хочу открывать глаза. Никогда не открою. Не хочу, чтобы он сам мне говорил… Что бы это ни было! Просто не могу это услышать! Как хорошо спать. Не чувствовать. Не слышать. Не думать.

— Мамочка, — жарко шепчет мне в ухо Лёшка. — Просыпайся скорее, пожалуйста! Я очень скучаю без тебя.

Мучительно. На разрыв сердечных мышц. Я готова разрыдаться от детского признания. Но если начну, сломаюсь.

— Мамочка! Мы очень ждём тебя. Просыпайся! Я скучаю, мам, и папа тоже. Он даже плакал, но я обещал, что никому не расскажу. А ещё мы ходим проведывать Сонечку. Она такая маленькая, совсем как куколка. Папа говорит, что она тоже очень скучает по тебе. — Делаю судорожный глоток воздуха и рвано выдыхаю, открывая глаза. — Мамочка?! Ты проснулась!

— Лёшка, — хриплю я, обнимая ребёнка. — Сынок, любимый, маленький, мой хороший.

Из моих глаз катятся слёзы градом. Лёшка хохочет и забирается прямо на меня. От неожиданной боли я громко охаю, и Николай моментально подхватывает сына на руки.

— Эй, атаман! — Он целует мальчика. — Помнишь, что я говорил? Немного поаккуратней с мамочкой, ладно?

— Да, — кивает он. — Я буду аккуратнее, папочка, обещаю. Можно мне, пожалуйста, опять к маме?

И Бакинский впервые смотрит на меня. Оценивает внешний вид и состояние. Внимательно рассматривает. Словно перед ним сложный выбор. Словно он мне не доверяет. Конечно, ведь я уже убила одного его сына!

— Пару минут, сынок, и мамочку нужно будет показать врачу.

Муж снова опускает сына на мою койку, и тот ложится рядом, обнимает меня за шею, оставляет на моём лице влажные поцелуи. А я вдыхаю аромат его волос и тихо плачу.

С другой стороны ко мне подходит Нина Юрьевна. Она носит траур по внуку. На её голове чёрная кружевная лента, одежда тёмных тонов, застывшая печаль во взгляде. Я тяжело сглатываю, когда она тянет ко мне руку. Думаю, сейчас ударит. Но женщина с материнской теплотой гладит меня по голове и мягко улыбается. Успокаивает убийцу!

Я начинаю дрожать. Громкие, шумные всхлипы пугают сына, но, видимо, это мой предел на сегодня. Больше стены не могут сдерживать плотину. Я взрываюсь и начинаю голосить.

Бакинский забирает моего сына, Нина Юрьевна быстро целует мой лоб и уводит ребёнка из палаты.

Мы остаёмся вдвоём. Я и мой муж. Он серьёзно смотрит мне в глаза. Подходит ближе. Склоняется.

Мне невыносимо быть рядом с ним. Но я должна сказать хоть что-то. Верно?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍И я говорю.

— Прости меня, — вырывается визгливо, — я так виновата! Знаю, что такое невозможно простить, знаю. Я виновата перед тобой. Прости! — И буквально выдавливаю. — Я убила твоего сына.

От страха я зажмуриваюсь. Тишина оглушает. Сначала мне кажется, что я снова потеряла сознание. А потом муж бережно берёт мою руку и успокаивающе поглаживает большим пальцем. Знакомое движение, знакомое прикосновение.

Он медленно гладит мои волосы, лицо, скользит по скулам, спускается на губы и очерчивает их.

— Поль, — говорит наконец, — ты ни в чём не виновата. Стаса погубили наркотики. Не ты.

Я открываю глаза и льну щекой к его ладони. В его глазах бушует шторм. Столько разных эмоций, что я не берусь судить. Расскажет сам, когда будет готов.

Николай не выдерживает долго: осторожно поднимает меня и притягивает к своей груди, жадно вдыхает мой запах.

— Я думал, что потеряю тебя, — глухо шепчет, тяжело дыша. — Я попрощался с тобой. Я готовился оплакивать тебя и нашу дочь. Я собирался с силами, чтобы не сломаться. Ради Лёшки. Я не мог сломаться. Просто не мог. Но уже был сломлен. Когда ты стояла на краю крыши, когда Стас тянул тебя на себя, я умирал внутри. Я закрыл глаза, потому что мне было невыносимо видеть, как моё персональное солнце навсегда погаснет.

Его пальцы до боли впиваются в мою кожу. Я поднимаю голову и смотрю на него. В его глазах стоят слёзы. Николай грубо целует мои губы, жадно врывается в мой рот, обжигает своим рваным дыханием. Этот поцелуй — не акт любви, страсти или нежности. Это жизненно необходимая потребность: снова почувствовать себя цельным, живым, снова поверить в эту близость, отпустить страх потери. Я чувствую так же, но есть одно «но»…

Прерываю поцелуй и отстраняюсь. Николай непонимающе смотрит на меня. А я возвожу всевозможные стены внутри и снаружи себя, чтобы суметь справиться с тем, что меня волнует больше всего.

— Что случилось с нашим ребёнком? — Еле слышно шепчу, не сводя с него глаз.

Муж мрачнеет и вздрагивает. В его глазах леденящая пустота. От страха перед глазами всё плывёт, и я понимаю, что вовсе не готова услышать его ответ.