63. Николай

Я провёл в больнице пять дней. Исключением стали лишь те несколько часов, когда я отлучался на похороны своего сына.

Глядя на закрытый гроб, исчезающий за створками печи крематория, меня наконец накрыло осознанием, что всё это происходит на самом деле. Моего сына, сына, который появился на свет почти 27 лет назад от моих едва ли не первых серьёзных отношений, больше нет.

Наркотики всё-таки сгубили Стаса. Пусть не так, как я боялся, это произойдёт. Страшнее была мысль, что он мог с лёгкостью забрать у меня всё. И, справедливости ради, он этого хотел. Этого хотел его воспалённый наркотическими средствами разум. На самом деле, мой сын был другим. И эту память я удерживаю всеми силами и прощаю ему все ошибки.

Он ушёл один. Он не забрал больше никого из дорогих моему сердцу людей.

И, словно в насмешку от судьбы, дата смерти моего старшего сына стала датой рождения моей младшей дочери. Надеюсь, она проживёт долгую и счастливую жизнь.

На поминках мне не сидится. Я боюсь, что Полина придёт в себя и не поймёт, что с ней произошло. Готов сорваться с места и снова занять жёсткое кресло в её палате, но смиренно высиживаю положенное нормами приличия время под строгим взглядом своей матери.

— Ты должен вернуться домой, Коль, — говорит она вместо прощания, — Алёша боится, почти ничего не ест и только плачет.

— Хорошо, мама. Я заеду с вами, а потом вернусь в больницу.

— Ты не можешь просто сидеть там…

— Не дави на него, Нина! — Тихо отрезает отец, и я очень ему благодарен.

В настоящее время я просто физически не мог держать себя в руках. А обижать мать не хотел.

Лёшка сидит в углу своей комнаты, притаившись под пледом. Осторожно заглядываю к сыну в домик.

— Эй, атаман! Можно к тебе?

Он всхлипывает и кивает. Забираюсь к нему. Вдвоём нам тесно. Сажаю сына на коленки.

— Соскучился, Лёшка? Бабушка говорит, что ты плохо ешь.

— Когда мама вернётся домой?

— Мамочка приболела, малыш. Ей нужно немного побыть под присмотром врачей. Ей и твоей сестрёнке.

— Сестрёнке? А как её зовут?

— Пока у неё нет имени. Она очень маленькая. Ей ещё нельзя было появляться на свет, но иногда, Лёшка, так бывает, что иначе никак.

— Вы её не наругаете? — Удивляется он. — Потому что она сделала то, что нельзя?

— Нет, конечно, — я целую его. — Мы с мамой очень вас любим. Тебя и твою маленькую сестричку. И мы всегда будем любить вас, даже если вы будете делать то, что нельзя, даже, если будем ругать вас.

— Ты так же любишь своего другого сына? Который злой и всех обижает? — Лёшка смотрит на меня, пытаясь понять. — Я его боюсь. Он плохой.

— Он больше никогда не обидит тебя. Он сильно болел, поэтому так плохо себя вёл, а теперь он уснул навсегда. Тебе нечего бояться, Лёшка.

— Но ты ведь, папа, будешь скучать по нему?

— Конечно, малыш. Я всегда буду любить его и всегда буду скучать. Он не всегда болел. Мне жаль, что он был так сильно болен, когда у меня появился ты. В других обстоятельствах вы бы стали друзьями. Братьями.

— Хочешь, я не буду больше обижаться на него?

Детская непосредственность обескураживает. Я обезоружен перед сыном. Киваю с горечью. В другой жизни, при других обстоятельствах Стас сейчас мог бы играть со своим братом. Мы бы вместе ходили в баню и на рыбалку. Но этого никогда не будет.

Я упустил его ещё десять лет назад. Должен был понять, что он не справится сам, что лечение не поможет. Он всегда возвращался к старым привычкам. Это повторялось раз за разом. Зря я оставил его один на один с его зависимостью.

Возможно, причина в Полине и Лёшке. Возможно, я устал жить бесконечными пустыми надеждами. А может, в глубине души я знал, что он не исправится и был готов однажды и вправду похоронить его?

Но, как бы то ни было, сделанного не воротишь… Как и не сделанного.

— А когда у моей сестрички появится имя? — голос Лёшки вырывает меня из пучины боли.

— Хочешь, ты сам её назовёшь?

— Да!

Надеюсь Поля не рассердится, когда очнётся. Надеюсь, Поля очнётся.

Я беру Лёшку в больницу. Мама рвётся с нами. Так даже лучше, мне не придётся возвращаться домой. Останусь с Полиной.

В детском отделении для недоношенных младенцев я показываю сыну на кювез с нашей малышкой, появившейся на свет в тяжёлых условиях и семимесячной. Увидев её впервые, думал, что поседею: крохотная, синюшная, еле живая. «Поздравляю, у вас девочка, — сказала мне медсестра, — 1840 граммов, 41 сантиметр. Слабенькая, но очень красивая».

Первой мыслью пронеслось: лучше бы крепенькая, но страшненькая. Но потом её начали реанимировать, она закряхтела, и я присмотрелся внимательнее. Моя дочь родилась настоящей красавицей с жиденькими светлыми волосиками на малюсенькой, примерно с мой кулак, головке. Она не была больной или действительно слабой. Просто преждевременно появилась на свет. С ней непременно всё будет хорошо.

— Она совсем как куколка! — Смеётся Лёшка.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Мать тихо плачет за моей спиной и молится. А мне не по себе. Я стоял на этом месте уже несколько раз один и любовался ею. Есть такой особый вид безоговорочной любви — родительская. Теперь я знал это точно: детям нужна наша любовь и поддержка.

Я крупно недодал своей любви Стасу. Поэтому упустил его в юности. Но больше такого не повторится.

— На кого же она похожа, Лёшка? Какое имя ей подойдёт? — Спрашиваю тихо.

— А что она любит? Больше всего?

— Она ещё очень маленькая. — Улыбаюсь сыну. — Пока она только любит спать.

— Тогда пусть она будет Соней! — Просит он.

— София… — Пробую я, не сводя глаз с маленького тельца в проводах и трубочках.

— Очень красивое имя, — мама обнимает меня со спины.

— Значит, Соня. — Ставлю точку в нашем семейном совете.

Полина приходит в сознание лишь на пятый день, когда я, обессиленный ожиданием её пробуждения, проваливаюсь в сон. Конечно, она сразу понимает: что-то произошло. Чувствует изменения. Но я не успеваю ничего объяснить. Её истерика ужасна. Мне больно при виде её, такой слабой, испуганной, нервной. От лошадиной дозы успокоительного Полина проваливается в сон ещё почти на сутки.

И, слава Богу, приходит в себя, когда я бодр, а рядом мама с Лёшкой. Уверен, именно сын служит сдерживающим фактором, но ненадолго.

Когда мы остаёмся вдвоём, мне страшно. Эгоистично боюсь, что чаша её терпения переполнена. Что она сыта по горло проблемами, которые возникли в её жизни из-за меня.

То, что Полина считает себя виновной и просит прощения у меня, служит спусковым механизмом. Я пропускаю через себя все чувства. Снова и снова. С момента, как я вышел на крышу, до настоящего времени. Винил ли я её? Хотя бы на мгновение возникла эта мысль в моей голове? Нет.

И снова поступаю как эгоист: я рад, счастлив, что она смогла защитить себя и нашу дочь.

Я хотел бы, чтобы всё сложилось иначе. Правда. Но при отсутствии выбора моя беременная жена по шкале моих жизненно необходимых приоритетов стояла выше моего пропащего сына. И если это делает меня долбанным ублюдком, что ж… Так тому и быть.

— Поль, — говорю ей, сжавшейся от страха, — ты ни в чём не виновата. Стаса погубили наркотики. Не ты.