64. Николай

Рядом с ней мне всё труднее контролировать свои чувства. То, что годами сидело себе спокойно где-то внутри моей чёрствой души, то, в наличии чего я сильно сомневался все эти годы, рядом с ней оголяется и рвётся наружу.

Чтобы только не разочаровывалась, продолжала любить и смотреть так доверчиво.

Я не заслуживал ничего из этого, когда эгоистично возжелал её для себя. Но она моя, и я костьми лягу, чтобы все невзгоды отступили, чтобы она никогда не пожалела, что слепо доверилась мне, чтобы на смену любви не вернулось то, что она должна испытывать на самом деле — ненависть.

Её вопрос звучит так тихо, что я еле его разбираю.

— Что случилось с нашим ребёнком?

Полина в упор смотрит на меня, а я вздрагиваю, вспоминая события того пресловутого дня.

Хотя я и находился в шоке от произошедшего, даже не сразу понял, что потерял сына, но меня интересовало состояние здоровья моих девочек.

Забрав Лёшку с крыши, я поехал следом за скорой. Позже я планировал решить все вопросы с полицией, найти сыну хорошего психолога — я сомневался, что такая травмирующая детскую психику ситуация в будущем не станет настоящей проблемой, хотя Лёшка и вёл себя довольно тихо и спокойно. Учитывая обстоятельства, это меня и беспокоило.

Позже я обязательно решил бы всё, что было второстепенно на тот момент. Моя жена без сознания — вот, что ныло в моих мозгах. Пока она не будет в порядке, я не смогу выдохнуть и расслабиться.

В больнице я снова почувствовал себя беспомощным. Как и на крыше, здесь от меня зависело так мало — с природой не поспоришь. Врачи пытались объяснить, что происходит за закрытыми дверями операционной, но всё, что я слышал: преждевременные роды… на фоне стресса… гипертонус матки спровоцировал начало родовой деятельности…

Эти равнодушные слова больно отскакивали от меня, словно камни, которыми кто-то пытался забить меня до смерти. Всё, что я когда-либо знал об этих трепетных процессах, никак не укладывалось в моей голове: примерно 31 неделя — это очень мало. Какие, мать твою, роды?

Но я смиренно ждал окончания операции. Полина находилась без сознания, и времени приводить её в чувства не было: когда счёт идёт на минуты, к сожалению, выход только один. Я подписал согласие на проведение операции.

Это совсем не то, чего хотела моя жена, но… Это способствовало сохранению жизни им обеим в случае, если — у меня язык не поворачивался повторять скупое медицинское определение, — плод окажется жизнеспособным.

— С ней всё хорошо, — успокаиваю я. — И всё будет хорошо, не волнуйся, ладно?

— Ты обманываешь меня, да? Ну чего хорошего? — Полина близка к истерике. — Тридцать недель, Николай!.. Она ещё не готова… нельзя было… так рано!..

— Поль, — я слегка встряхиваю её, — после того, что с тобой произошло, ты вошла в роды, это необратимый процесс, на определённом этапе уже нет возможности отмотать назад. Родная, ты же знаешь, я никогда не позволил бы сделать это, если бы можно было иначе?

— Да, — тихо выдыхает она. — Знаю. Ты не дал бы нас в обиду.

Святая убеждённость. Я дал в обиду. Сплоховал там, где не имел права.

— Правильно, Поля. — Бегло целую её. — Соня лежит в кювезе для недоношенных детей. Она родилась крохотной, такой, что мне было страшно до чёртиков! 1840 граммов, 41 сантиметр, Поля, нашей невероятной красивой дочери, нашей сказочной девочки. Она…

Пока я пытаюсь подобрать слова, жена смотрит на меня с пониманием и волнением.

— … космическая. Нереальная. Волшебная. Неповторимая. Очень красивая. Она здоровенькая, и ей ничего не угрожает. Всё будет хорошо, я тебе обещаю. Нужно только немного времени. Она немного подрастёт, и мы заберём Соню домой.

— Без меня назвали? — Обесцвеченным тоном спрашивает Полина.

— Лёшка, — киваю ей. — Я не стал отказывать. Но если ты хочешь, то…

— Нет, мне нравится. Очень. София Николаевна — звучит так… по-царски… — Полина мягко смеётся. — Не сомневайся, мне нравится.

— Я люблю тебя, Поль, — шепчу я ей в макушку. — Что бы ни было, всегда. Люблю тебя. Ты — моя вселенная.

И она затихает, прижатая к моей груди.

Даже не знаю, как ей удаётся уговорить меня оставить её одну в больнице, но вечером того же дня я уезжаю домой, убедившись, что обе моих девочки остаются в полном порядке под наблюдением охраны и под присмотром врачей.

Через две недели я забираю их домой. В новый дом, где нас будет ждать только счастье. Полине всё ещё некомфортно из-за того, что произошло на крыше, но я терпелив. Несмотря на мотивы, это будет всегда грызть её. Никогда не забудется. Но я постараюсь сделать всё, чтобы смерть Стаса не висела над нашими отношениями. Постепенно я развею её страхи: то, что она сделала ради своей защиты, ради сохранения жизни и здоровья себя и нашей дочери, никогда не послужит для меня причиной для каких-либо претензий или недовольств. Этого просто не может быть.

Полина окунается в заботу о маленькой Сонечке, не спуская её с рук. Я люблю наблюдать на ними, мне нравится, какая уютная и домашняя картина сложилась из наших таких непростых отношений.

— Разве тебе не нужно работать? — Удивлённо спрашивает жена.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍- Нет, не хочу терять время рядом с тобой и Соней. Работа подождёт. Семья всегда важнее.

Её глаза сияют, но в их глубине уже плещется знакомая тоска. Я сажусь рядом и обнимаю её плечи. Разглядываю, как малышка тихо причмокивает у груди матери, и вздыхаю.

— Я скажу тебе один раз, Полина. Всего один. Поэтому мне важно, чтобы ты всё правильно поняла. — Вынуждаю её поднять взгляд. — Когда мы встретились снова и я спешно улетел в Швейцарию, в клинику, где Стас пережил очередную передозировку и остановку сердца, именно там, именно тогда я понял, что был влюблён в тебя все эти годы, что я хочу тебя навсегда, для себя, со всеми проблемами и заморочками. Что я готов на всё, чтобы добиться твоего расположения. Ты стала моей с той самой секунды, когда я впервые взглянул в твои глаза и утонул. Просто для меня всё это было… несерьёзно. До поры до времени я сомневался, забывался, отвлекался. Пока снова не встретил тебя. Уже тогда, в Швейцарии, я знал где-то на интуитивном уровне, что должен беречь тебя и Лёшку от Стаса. Знал, но не сберёг. Там, в клинике, я сказал Стасу, что я не стану больше жить пустыми надеждами на его исцеление и если он вернётся к наркотикам, то будь что будет. Я сказал ему, что мне будет проще похоронить его, чем снова проходить через лечение, реабилитацию, веру в исцеление, очередную передозировку… Ты, как родитель, сейчас меня, скорее всего, не понимаешь. Но это… Это как верить в исцеление после автокатастрофы, когда твой любимый человек долгое время проводит в коме, становится лежачим инвалидом, мучается сам, мучает своих близких, а потом умирает. Всё равно умирает, понимаешь? В какой-то момент ты просто осознаёшь, что лучше, легче, приносит меньше боли, если это происходит сразу. Так же и с наркоманами, Поль. Я был готов к тому, что потеряю сына. А тебя потерять оказался совсем не готов. И дочь нашу, которая даже света белого ещё не увидела. И Лёшку, понимаешь? Ты сейчас пойми главное, ладно? Ты сделала всё, чтобы выжить, чтобы спасти себя и ребёнка, чтобы быть рядом со мной. Я чёртов эгоист и собственник, Поля, поэтому я благодарен тебе за это. Спасибо, что ты продолжаешь жить, Полина. Если бы я потерял тебя, то ничего больше не имело бы смысл. Запомни это и перестань винить себя в смерти Стаса.