65. Полина

Я даже не знаю, смеяться мне или плакать. От ответа меня спасает шум открывающейся двери и топот детских ножек.

Пока я тискаю Лёшку одной рукой, другой по прежнему покачивая Софию, Николай уходит из гостиной в просторный коридор. В необжитом пока доме до меня отлично доносятся обрывки фраз. Свёкры не хотят навязывать молодой хозяйке свою компанию, торопятся уехать.

Они только потеряли одного внука, кстати, по моей вине, и я просто не могу допустить, чтобы они чувствовали себя лишними в доме с их маленькими внучатами. С осторожностью поднимаюсь с дивана и выхожу к ним.

— Здравствуйте, Нина Юрьевна, Пётр Алексеевич! Вы почему не проходите?

— Полиночка, здравствуй, солнышко! — Тепло улыбается свекровь. — Неудобно беспокоить тебя, всё-таки после операции отдых нужен, да и к дому привыкнуть, малышкой заняться.

— Ну вы что придумали? Кому же мне ещё доверить помощь с детьми, как не вам? Я, наоборот, рассчитывала, что вы погостите, хотя бы первое время. Если у вас огород не зачахнет, обязательно оставайтесь. С Софийкой познакомитесь, а то ведь и не подержали на руках ни разу!

Смотрю на эту компанию, пытаясь угадать реакцию. Что если я ошибаюсь? Что если они не хотят оставаться по другой причине? Потому что они знают..? Но на лице моего свёкра расцветает довольная улыбка, а свекровь смягчается и расслабляется.

— Конечно, дочка, останемся, — говорит Пётр Алексеевич.

— С удовольствием поможем с внуками, — поддакивает ему жена.

Ночью Сонечка всё никак не может угомониться, хнычет и не уходит в сон. Я бросаю взгляд на мужа.

— Пойду в гостевую спальню, — решаю я. — А ты сможешь поспать.

— Поль, никуда ты не пойдёшь, — отмахивается он. — Ложись с Соней, покорми её ещё. Голодная, вот и не спит.

От его слов я вспыхиваю. Сразу начинаю жалеть, что, едва наладив лактацию в больнице, сразу же отказалась от докармливания. В доме нет ни смеси, ни бутылочек.

— Молоко как вода, — шепчу сквозь слёзы. — Боже, я даже не могу накормить её. Всё не так!

Николай лениво поднимается с кровати, подходит ко мне и забирает ребёнка.

— Это не так, и ты сама прекрасно понимаешь. Не в этом дело. В твоих нервах, в твоих мыслях.

— Я не могу пока… не могу, — я начинаю плакать. — Я виновата, ты сам знаешь. Если твои родители узнают, они просто возненавидят меня! Это меня разъедает. Дышать не даёт. Понимаешь?

Я знаю, что он не хочет больше никогда говорить о том, что произошло. Не берусь анализировать причины, иначе сойду с ума от страха. Но и не говорить не могу — это медленно сводит меня с ума от чувства вины. Аппетита нет, молоко прозрачное… Я — ком нервов. Дотронься, взорвусь. Это невозможно!

— Поль, они знают, — тихо говорит Николай, глядя на нашу дочь.

Малышка начала успокаиваться в его руках, глазки сонно затрепыхались. А я, напротив, стою рядом с ним с широко распахнутыми глазами и открытым от удивления ртом.

— Никто не собирается тебя обвинять. Ты защищала себя и своих детей. Любой поступил бы так же. — Оправдывает меня муж.

— Я убила человека, Николай. Живого человека. Пусть он и хотел причинить мне боль, но…

— Прекрати! — Повышает он на меня голос, заставляя замолчать. — Пригласи психолога и поговори с ней. Порисуй во дворе. Не занимайся самокопанием, пожалуйста.

— Я хочу, чтобы ты поговорил со мной. — Остро нуждаюсь в этом. — Ты.

— Я не могу говорить с тобой на эту тему, — признаётся он, и я понимаю.

Всё сразу встаёт на места. Он не может меня простить. Он больше не способен меня любить. Случилось то, чего я всегда боялась. Мой муж ненавидит меня.

Он поднимает на меня взгляд и чертыхается.

— Всё уже придумала? Всё решила, Поль? По глазам вижу — решила. Иди сюда. — Он перекладывает малышку в кроватку, но я нерешительно топчусь на месте. — Иди ко мне, девочка моя.

Когда я не реагирую снова, муж подходит сам. Берёт за руку, успокаивающе поглаживает большим пальцем. Мой мозг посылает импульс по всему телу: привычное, знакомое движение действительно успокаивает меня. Я расслабленно выдыхаю.

Николай тянет меня в свои объятия, подхватывает на руки, несёт на кровать.

Мы лежим рядом — лицом к лицу. Он внимательно изучает моё лицо. Скользит взглядом, нигде подолгу не задерживаясь, но потом концентрируется на одних лишь глазах.

— Рассказывай, — кивает он. — Что ты там в своей очаровательной головке придумала.

— Ты не можешь говорить со мной на эту тему, потому что считаешь так же, как и я! Ты считаешь, что я виновата, ты больше не можешь любить меня, ты никогда меня не простишь…

— Ты фантастическая, Поль, — усмехается он по-доброму. — Самая невероятная, самая желанная, самая любимая. Моя. Мне всегда кажется, что я вот-вот проснусь, и всё исчезнет, будто и не было. Что в жизни так не бывает, что ты не можешь любить меня после всего, что случилось по моей вине. Начиная с того, как я надругался над тобой, заканчивая тем, что не уберёг от собственного сына. Ты не понимаешь, родная? Действительно? Не понимаешь, как сильно я сплоховал? Не предусмотрел, не предугадал. Снова пустил всё на самотёк. Из-за моей беспечности ты оказалась на той крыше. Из-за моей ошибки я едва не потерял тебя. Я уязвлён по самые яйца. Что я за мужик, раз не смог уберечь самое дорогое?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍- Ты не знал… — Робко вставляю я.

— Вот именно, Поля. Я не хотел знать. Я был счастлив рядом с тобой, в нашем уютном тесном мирке. Я вычеркнул Стаса, потому что не думал, что он решится на что-то подобное. Я виноват. Должен был следить за ним. Неусыпно. Держать руку на пульсе. После его выходки в Рождество я не должен был расслабляться. Но я сделал это. Когда я закрываю глаза, я вижу, как он срывается с крыши с тобой и Лёшкой, как я теряю вас. Я никогда не прощу себе этого. Думаю, анализирую…

— Нельзя предугадать всё, — снова вставляю я, но он качает головой.

— Я чуть не потерял тебя. Это было самое ужасное в моей жизни. Я готов отдать всё состояние, лишь бы не чувствовать этого. Не помнить. Никогда не вспоминать. Но стоит мне закрыть глаза, как я снова стою на крыше и беспомощно смотрю, как ты, такая хрупкая, беременная, подходишь к самому краю крыши, где стоит человек — моя плоть и кровь, тот, кого я сам лично таким воспитал, кого я воспитал отвратительно, упустил, не состоялся как отец, — и он держит в своих руках моего маленького сына, тянет свои руки к моей любимой жене, а потом он обрывает ваши жизни. И вот я стою один.

Под моей ладонью его сердце терзается в агонии.

— Этого не произошло. — Говорю ему. — Мы здесь. Все мы. Я, Лёшка, Софийка. Я знала Стаса в лучшие времена. На крыше был не он. Мы оба это понимаем. Таким его сделали наркотики. А твой сын, пусть он и был себе на уме, ребячливый, задиристый выпендрёжник, но он не был злым. Не до такой степени. Ты воспитал нормального парня, Николай. Просто он сделал неправильный выбор. Пошёл не по тому пути. Тебе больно и горько, и это правильно. Но не вини себя.

— А ты себя, — строго говорит мне.

У меня нет для него ответа. Нельзя так запросто отключить понимание, что ты убил человека. Невозможно.

Поэтому я просто целую его.