Глава 25

После поездки в город миссис Валент разговаривала с дочерью лишь короткими фразами и не смотрела на нее: всему виной была мисс Энн Хопс, поинтересовавшаяся будущим балом в Мидскуг-Манор. «Бал? Хелен не говорила мне о том, что устраивает бал,» – с улыбкой сказала тогда миссис Валент. «Я… Это должно было бы стать для вас сюрпризом, матушка,» – нашлась Хелен, вдруг с ужасом вспомнив об этом давно запланированном событии… Бал, который она устраивала для местных буржуа, и на который не была приглашена ни одна благородная семья. «Бал в мою честь? Ах, не стоило!» – миссис Валент наигранно всплеснула руками… И тогда Хелен вынуждена была признаться в своей вине.

– Значит, ты все же решила надеть на себя буржуазное платье, моя дорогая, – с ироничной улыбкой сказала миссис Валент, когда сестры Хопс покинули их.

– Вы сами сказали мне, что я не Валент, а Нордстранд, и что относить себя к поместной аристократии уже не имею права. А теперь вы удивляетесь тому, что я приняла это как должное? – беспомощно, тихо спросила Хелен.

– Я думала, что ты сильнее. Что ты будешь бороться с этой грязью… Но ты радостно обмазалась ею… Что ж, устраивай свой бал для буржуа, только знай, что в этот день я не выйду из моей комнаты, – холодно бросила на это миссис Валент и, гордо подняв подбородок, быстрым шагом зашагала вперед.

«Эта женщина так противоречива! Говорит одно, затем – второе! А завтра она вновь скажет, что я не виновата в моем падении!» – с нарастающей в душе яростью подумала Хелен, даже сжав кулаки, но поспешила вслед за матерью.

Такой тщательно распланированный Хелен день был грубо испорчен, и она была сердита на мисс Хопс и ее сестру за то, что они встретились на ее пути… Если бы ни они… Если бы только Энн промолчала о скором бале… Но разве в этом была вина Энн? Она поинтересовалась событием, на которое была приглашена самой Хелен! Это так естественно… Но в такой неподходящий момент!

Шагая вслед за матерью, Хелен разрывалась от злости на нее и отчаянием того, что теперь будет. А что, если ее мать смертельно обиделась? Вдруг она уже решила, что уедет? За что… Господи, за что?

Но миссис Валент и не думала уезжать: по приезду в Мидскуг-Манор она пожаловалась на головную боль и скрылась в своих покоях. Она не вышла даже к ужину, на который Бьорн-Магнэ, как и обещал, настрелял дичи. Этот ужин прошел в молчании: Хелен и ее супруг сидели рядом и не смотрели друг на друга. Бьорн-Магнэ даже не поинтересовался причиной отсутствия за столом тещи, а Хелен, не дождавшись этого вопроса, решила проучить его и наказать его безмолвием со своей стороны. Но напрасно: муж и сам не сказал ей ни слова. Бьорн-Магнэ быстро расправился со своим ужином и десертом, молча поднялся из-за стола, вышел из столовой, и больше в этот день Хелен не видела его… Не видела она его и вечером – он не пришел в ее спальню, и Хелен провела ее в одиночестве – не смыкая глаз и мучаясь мыслями о матери, гордости, статусе и будущем бале. Отказываться от бала было уже поздно: все было устроено и оплачено, поэтому это зло Хелен решила пережить… Как-нибудь. О чувствах Бьорна-Магнэ она не беспокоилась вовсе: ее мать была для нее важнее. Свою мать Хелен ставила выше него. И выше себя. Поэтому она с болью и страхом думала о том, как ей следовало поступить: принять свой статус буржуа (что она с такой настойчивостью намеревалась сделать ранее) или же последовать совету… Нет! Не совету! Желанию! Последовать желанию матери бороться?

Ночь без сна сказалась на внешности Хелен, и утром миссис Валент, все же спустившаяся к завтраку, вслух отметила, что ее дочь выглядит «неподобающе леди». Бьорн-Магнэ на завтраке не было. Слуги доложили, что он покинул дом еще до рассвета. Куда он собирался и когда намерен был вернуться – они не знали. Отсутствие мужа и комментарий матери заставляли Хелен злиться, но скрывать эту свою злость за улыбкой.

После завтрака миссис Валент попросила дочь провести ее в галерею, «если таковая в этом доме имеется», и Хелен с радостью подставила ей свой локоть. Однако, если хозяйка думала, что ее гостья оценит грозовые полотна с кораблями и штормами, она ошиблась: едва зайдя в галерею, миссис Валент ахнула, прижала ладони к сердцу и отчитала Хелен за то, что та позволяла «этой Тьме и Смерти» царить в ее доме. «Эти полотна нужно сменить… Хелен, моя дорогая, скажи своему мужу… Или нет! К чему говорить? Просто смени их! Если у твоего норвежского буржуа совершенно отсутствует вкус к прекрасному и светлому – возьми дело в твои руки! И пусть он попробует возразить!» – сердито сказала миссис Валент. В ответ ей Хелен только испуганно подумала, что скажет ее муж, если она действительно сменит этот шторм на пастель и цветы, но не сказала ни слова ни в свою защиту, ни в защиту вкуса своего мужа и хозяина этого дома. «И не только эти картины, но и всю мебель требуется немедленно заменить! Мы сейчас же поедем в город, разыщем журнал этого года и закажем все новое. Мы сделаем этот дом достойной тебя. Пусть буржуа, которых ты так опрометчиво пригласила сюда, увидят, что миссис Нордстранд возвышается над ними, как цветок над червями!».

Слова матери – жестокие, безжалостные, резкие – вызвали у Хелен порыв рвоты, но она сдержала его и послушно кивнула. Затем, извинившись перед матерью, Хелен поспешила в свои покои, и там ее вырвало. После она легла на кровать, свернулась, как котенок, и сцепив зубы, изо всех сил сдерживала слезы, которые, знала она, заставят ее глаза и лицо опухнуть и тем самым привести к новому недовольному комментарию ее дорогой матери… Но через четверть часа она вернулась к своей гостье с улыбкой и послушными кивками, и повезла ее в город, как та того и желала. Журнал с мебелью моды этого года был куплен, мебель выбрана и заказана… И следующим утром, не дождавшись прихода мужа на завтрак, Хелен разыскала его сама.

Бьорн-Магнэ был в своем кабинете и читал книгу. Когда раздался решительный стук в дверь, он нехотя разрешил посетителю войти, и через миг перед ним стояла его супруга. Ее глаза блестели. Она молча положила на стол журнал, и Бьорн-Магнэ равнодушно бросил на него взгляд.

– Взгляните, Бьорн-Магнэ. Вчера я была в городе и заказала в дом новую мебель, – тихо сказала Хелен.

Ее муж сидел в большом, удобном кресле, но не спешил отложить свою книгу, чтобы пролистнуть страницы принесенного Хелен журнала.

– Вам не по душе мебель, которую купила в дом герцогиня Найтингейл? – спокойным тоном спросил он, вновь вернувшись к своей книге.

– Эту мебель выбрала не я, так позвольте же мне обставить мой дом так, как этого хочу я, а не Вивиан, – уклончиво ответила Хелен, но, заметив, какую книгу читал ее муж, она невольно улыбнулась, приятно удивленная его выбором. – Вы читаете книгу мисс Остен?

– Именно. Вы говорили мне, что эта – ваша любимая книга, и я решил потратить на нее время, чтобы понять вас, – ответил Бьорн-Магнэ.

– «Гордость и предубеждение». Это действительно моя любимая книга, сэр, уже много лет, – тихо подтвердила Хелен.

– «Гордость и предубеждение.»– медленно, вдумчиво повторил Бьорн-Магнэ. – Эта книга имеет такое благозвучное и трезвое название. Какой урок вы извлекли из этой истории, мадам?

– Семья – главная ценность в жизни. Любовь – дело второе, если и вовсе не последнее, – с готовностью поделилась Хелен своими мыслями: ее муж желал узнать ее мнения об этой книге! Наконец-то он решил прочесть ее душу… Узнать ее. Понять.

– Вы читали эту книгу с дюжину раз, но так и остались мисс Элизабет Беннет. Хотя нет, та преодолела свои предрассудки, а вы, моя дорогая супруга, все так и остались той же мисс Валент. Увы, Хелен, вы нашли в этой книге лишь то, что вам удобно.

Улыбка Хелен померкла.

– Гордость имеет свою ценность – если вы говорите о ней, сэр, – твердо, холодно бросила Хелен.

– Гордость – да. Гордыня, как у вас и вашей матери – это порок. А ваше предубеждение и неспособность видеть вещи такими, какими они являются, это обычный, мелкопоместный снобизм.

– Как вы смеете! – ахнула Хелен и ударила кулаком по столу.

– Называть вещи своими именами? – Бьорн-Магнэ криво усмехнулся. – Смею, мадам, и имею на это полное право.

– Ни я, ни моя мать не страдаем этим пороком! Я… Я соглашусь, что моя мать порой ведет себя слишком гордо, но у нее есть на это свои причины! Она родилась в своем кругу, выросла, была воспитана настоящей леди, и в этом нет ее вины! Поэтому она слепа! Поэтому она груба и неприятна! Но она мать, и я не позволю вам очернять ее имя!

– Вы говорите, что ваша мать слепа и ограничена правилами и ожиданиями других, но, моя дорогая супруга, вы ничем от нее не отличаетесь.

– Тогда вам не стоило жениться на мне, сэр, – ледяным тоном сказала на это обвинение Хелен.

– Увы, я тоже думаю, что ошибся в своем выборе. Вы красивы, Хелен, но, утопи меня Ран, как вы ограничены в своих суждениях. Тьма вашего снобизма начала рассеиваться, но вы вновь окутались им, как любимым плащом.

– Вы… – Не зная, что возразить на такие грубые слова, Хелен машинально схватила журнал, который минуту назад положила на стол, и вновь, с силой бросила его туда же. – Вы забываете о том, что настояли на этом браке! И вы сказали, что были рады приезду моей матери! Так терпите же, сэр! Меня и ее! И новую мебель, которую я уже заказала!

– Вы можете идти, Хелен, – спокойным, безэмоциональным тоном сказал на это ее муж.

– Я вам не прислуга, чтобы вы отсылали меня, как провинившуюся собаку! – Хелен приподняла подбородок.

– Тогда я помогу вам. – Бьорн-Магнэ отложил свою книгу, поднялся с кресла и, к изумлению жены, схватил ее запястье.

– Что вы себе позволяете? – возмутилась Хелен и попыталась высвободиться из стальной хватки Бьорна-Магнэ, но тот с легкостью и очень деликатно вытолкнул жену за дверь. Затем в замке провернулся ключ.

– Ах, вы настоящий джентльмен, Бьорн-Магнэ! – с насмешкой, смешанной с непониманием, воскликнула Хелен, но решила не настаивать: все равно от бесед с ним нет никакого толка! Она кричит ему, изо всех сил, напрягая легкие так, будто они сейчас лопнут от напряжения, но он остается глух. Он не слышит ее. Он решил не слышать ее, так что еще она может сделать?

«Неотесанный грубиян! – выругалась в своих мыслях Хелен и, отойдя от двери, не понимая, что делает, сняла со стены ближайшую к ней картину с морем и с силой бросила ее на пол, и деревянная, тяжелая рама тотчас наполнила высокие потолки галереи громким стоном разломленного дерева и разорванного холста. – Матушка права: эти картины уродливы и полны зла! Вон из моих глаз! Ненавижу вас! Ненавижу!» – Она с каким-то диким наслаждением запрыгнула на поверженную картину и нарочно громко начала топтать ее.

Дверь кабинета Бьорна-Магнэ широко открылась. Он медленно вышел в галерею и, хмуро смотря на деяния жены, подошел к ней. Но она не видела его и продолжала изливать свой гнев и свое отчаяние на то, что раньше было кораблем и морем. Ей хотелось раздробить эту картину до щепок, и этим самым избавиться от горечи, наполняющей все ее существо.

Как он может не понимать ее любовь к матери! Как он посмел оскорбить ее?

Хелен желала рвать и метать, но из ее рта не вырывалось ни звука, и слышалась лишь ее частое, гневное дыхание.

– Хелен… Что с вами?

Голос Бьорна-Магнэ, тихий, но беспокойный, заставил Хелен остановиться. Туман перед ее глазами и в ее разуме исчез, и она поняла, что наделала.

– О нет… Ваша картина… Я уничтожила ее… О, Господи… – ошеломленно залепетала она, сойдя с остатков картины и с ужасом смотря на то, что сделала, в порыве ярости.

– Я согласен, я провинился. Но в чем провинилась эта бедная картина? – с иронией в голосе сказал Бьорн-Магнэ, скрестив руки на груди.

– Простите… Простите меня… Я была так зла… Не в себе… – Хелен приложила пальцы к вискам и все продолжала смотреть на содеянное.

– Эту картину я купил на аукционе в Копенгагене. Она была написана моряком, который потерял в шторме все, чем владел, а также ноги и правую руку. Он долго винил море в своих потерях и жестокости, но все же понял, что его проклятия и злость не принесут ему добра. Он смирился и стал известным датским художником, – задумчиво поведал Бьорн-Магнэ.

Хелен взглянула на мужа и увидела в его голубых глазах сожаление и… И лед.

– Он смирился и создал что-то прекрасное, вечное. Но вы никак не примите того, что бросила вам в лицо Судьба, Хелен, и этим вы мучаете себя, – сказал он, также смотря в ее глаза, в этот момент такие испуганные и влажные от слез.

– Мучаю меня? Я рада! Моя мать со мной! А вы не понимаете меня! – с надрывом в голосе бросила ему в ответ Хелен.

– Так расскажите мне. Я терпеливый слушатель и готов…

– Мои отношения с матерью касаются лишь меня и ее!

– Ваша мать отравляет вашу жизнь, Хелен.

– Не она! Вы!

Хелен бросила бежать: по галерее, в свою комнату, подальше от мужа… Как можно дальше от него и его страшных картин и ледяных глаз.

Закрывшись в своей комнате, Хелен торопливо достала ночной горшок, и ее тут же стошнило. Затем она закрыла горшок крышкой и распахнула окна комнаты настежь, чтобы избавиться от запаха рвоты.

В дверь громко постучали.

– Матушка! – радостно вскрикнула Хелен, но, прежде чем открыть дверь, быстро прополоскала рот мятной водой и дернула за шнур у кровати, чтобы вызвать горничную.

Но за порогом была не ее мать.

Там стоял Бьорн-Магнэ, и на его красивом лице легко читалась обеспокоенность.

– Что с вами, Хелен? Вы больны? – тихо спросил он, но, когда до него донесся запах рвоты, все еще круживший в покоях жены, он поморщился: – Не ошибусь, если предположу, что вы страдаете расстройством желудка?

– Я не знаю… Я… Меня стошнило, – честно призналась Хелен.

Она желала лечь в постель, спрятаться под одеяло и свернуться клубочком. Она ненавидела свои чувства. Свою слабость. Свой позор перед мужем.

Она ненавидела себя.

– Хм! – Бьорн-Магнэ коснулся пальцами щеки супруги и внимательно взглянул в ее лицо. – Как странно. И давно это с вами происходит?

– Что? – непонимающе спросила Хелен, чувствуя себя неловко от его прикосновений и то, что он был здесь… Что он беспокоился о ней… Боялся за ее здоровье…

Она убежала от него, но он последовал за ней. Он стоит здесь. Рядом. Без выговора. Без угроз.

– И давно вас тошнит? – уточнил Бьорн-Магнэ.

– Вчера… И сегодня… – задумчиво ответила ему Хелен.

На его губах засветилась широкая улыбка. Он ласково погладил щеку супруги и поцеловал ее в лоб.