Глава 27

Хелен сидела у письменного стола в своих покоях, держала в руках заточенное перо, уже обмакнутое в дорогие чернила, и с неприязнью смотрела на чистый лист бумаги, лежащий перед ней. Прошло несколько дней с того дня, как она солгала своей подруге мисс Энн Хопс, но Хелен нашла время сесть за письмо лишь сейчас – в день их с Бьорном-Магнэ большого приема. Хелен желала написать Энн, что сожалеет, что очень хочет встретить ее на балу, что с нетерпением ждет новой возможности принять ее в своем доме и побеседовать с ней о книгах и их героях… Но тень матушки, теперь никогда не покидающая разума миссис Нордстранд, напомнила о том, как недовольна была благородная миссис Валент таким знакомством дочери.

«Я напишу, что моя мать заболела, и что, если Энн мне позволит, в этот раз посещу ее я. Разве она откажет мне? Она будет только рада, моя дорогая Энн… Именно так! – Хелен решительно написала на листе: «Моя дорогая подруга…», но затем перо вновь стало безжизненным, как и ладонь, держащая его. – Но к чему писать все это, если я увижу ее сегодня на балу? Конечно, будет намного труднее солгать ей в лицо, чем солгать на бумаге, но я готова заплатить эту цену… Прием… Уже сегодня! Как волнительно! Первый мой большой прием, как замужней женщины. Первый мой прием в моем собственном доме!»

Отложив перо, Хелен поднялась со стула и подошла к окну: площадь перед домом была выметена и посыпана мелким гравием – готова к приему гостей.

Хелен подготовила и запланировала все сама: Бьорн-Магнэ во всем этом участвовал лишь тем, что дал ей свободу тратить деньги семьи на что угодно и сколько угодно, но к подготовке дома проявлял лишь малый интерес, чему, однако, его супруга была рада. Она часто помогала матери с подготовкой приемов в Брайстед-Манор, но в это раз эта утомительная работа чувствовалась совершенно по-другому, ведь теперь она не просто помогала, а устраивала все так, как того желала ее душа. Хелен помнила, что буржуа в своих вкусах были сдержаннее аристократов, и придерживалась советов, которые когда-то дала ей ее подруга-буржуа Энн, также имевшая богатый опыт помощи своей матери в таких грандиозных приемах.

Мидскуг-Манор ожидал своих гостей, полный света и элегантности: вдоль поездной аллеи стояли фонари на кованых столбах, а затем гостей встретят у крыльца новые фонари – их будут держать в руках слуги. Свечи и газовые лампы будут ярко освещать первый этаж и звать в свои объятия в этот холодный октябрьский вечер. У входа в дом были расставлены кадки с ветвями ели, а ворота и перила были украшены венками из тиса и связками самшита. На крыльце дома красовалась бордовая драпировка, а на ней был прикреплен темно-зеленый щит: на нем красовался серебряный золотой якорь, а над ним – корабельный топор. Под щитом была пришита лента с девизом рода Нордстрандов: «Stå fast» (Стоять крепко – перевод с норвежского. Прим. Автора). Сам дом был тщательно подготовлен к балу и присутствию многих гостей: почти вся мебель из большого зала была унесена (остались лишь диваны и кресла, отодвинутые к стенам), полы натерты до блеска, а десятки свечей в канделябрах, настенные бра и люстры только и ждали, когда их зажгут. Столы были украшены хвойными ветвями и камелиями, которые Хелен специально заказала из-за моря. Музыканты (небольшой ансамбль) будет размещен у одной из стен зала… Осталось только облачиться в свой лучший наряд – не кричащий, скромный, но праздничный, и ждать момента, когда начнут пребывать гости. Она будет стоять рядом с супругом на крыльце и улыбаться каждому, находить для всех комплименты и похвалы…

Отвернувшись от окна, Хелен с любовью взглянула на лежащее на застеленной кровати платье – дорогое, но не вызывающее бархатное, глубокого изумрудного цвета (который она теперь любила). Платье было сшито, чтобы подчеркивать фигуру хозяйки, но при этом не вызывать внимания к декольте, представляя собой буржуазную добродетельность. Хелен наденет это платье, украсит шею тонкой золотой цепочкой, наденет белые перчатки, бальные туфли, ее волосы будут убраны вверх, оставив локоны у висков… И она будет блистать. Она будет стоять рядом со своим мужем-буржуа и… И думать о том, как грустит в своих покоях ее мать, но, если это было ее выбором, пусть так и будет! Хелен твердо решила, что этот прием она не пропустит, чтобы ни говорила и какой грустной не была бы ее мать. Хелен – хозяйка этого дома, и она должна быть с гостями, вместе со своим мужем.

Миссис Нордстранд пребывала в приятном волнении и радости этому дню и событию, но сперва ей нужно было пройти неприятную, но крайне важную процедуру – осмотр доктора Хишельмана.

К удивлению Хелен, осмотр прошел весьма быстро: задав пациентке несколько вопросов и получив на них точные ответы, доктор Хишельман слегка нажал пальцами на низ живота Хелен, а затем отстранился и решительно заявил:

– Вы не беременны, мадам.

Хелен словно ударили в грудь.

– Нет? – переспросила она, удивленно сложив брови. – Но у меня есть признаки! Меня тошнит всю эту неделю…

– Тошнота, мадам, не всегда является признаком беременности, но ответом на сильное моральное расстройство, на неприятные события и темные воспоминания, – деловито сказал доктор, беря в руки свой чемоданчик с медицинскими инструментами.

– Но я…

– Миссис Нордстранд, поверьте мне, старому доктору: вы не беременны, и ваша тошнота является признаком расстройства от чего-то другого. Вы сами сказали, что в последний раз кровь у вас шла не так давно, даже меньше месяца назад, а зачатие, мадам, так быстро не происходит. Кажется, у вас гостит ваша мать? Разве она не рассказывала вам об этом?

«Моя мать не только не задала мне правильные вопросы, доктор, но не задала ни одного вообще,» – с грустью подумала Хелен, устало присаживаясь на кровать. Она машинально приложила ладонь к животу и подумала, что слишком поторопилась радоваться и искать для ребенка имя…

Она не беременна.

Ребенка не будет.

Этот день, такой светлый и солнечный, вдруг померк.

– Я понимаю ваши чувства, мадам, – ласковым тоном сказал доктор, направляясь к двери. – Но, увы, в этот раз Господь не дал вам ребенка. Но Он обязательно даст, вот увидите… Но скажите об этом вашему супругу.

– Я так и сделаю, – тихо ответила на это Хелен.

– Хорошего вам дня, миссис Нордстранд. – Доктор принес Хелен поклон и оставил ее одну.

Едва за доктором закрылась дверь, Хелен впилась пальцами в складки своего утреннего платья, крепко зажмурила глаза и прикусила губу, чтобы не заплакать от боли и такой безжалостной, мгновенной смерти ее мечтаний.

Ребенка не будет!

Не будет!

Не будет…

«Я должна сказать Бьорну-Магнэ… Сейчас же. Возможно, побеседовав с ним и услышав его голос, мне будет легче смириться… И помочь смириться ему,» – решила Хелен. Она смахнула все же побежавшие по щекам слезы, встала с кровати и направилась в кабинет мужа. Рассказать о своей утрате, которой не было, матери Хелен не решалась: она знала, что та ответит на новость понимающе-ядовитыми фразами, а выслушивать их у Хелен сейчас не было ни сил, ни желания.

Бьорн-Магнэ стоял у окна, спиной к двери. Когда Хелен вошла в кабинет, ее муж тотчас обернулся к ней, с письмом в руках, и она поняла, что отвлекла его чтения чего-то важного и радостного: на лице Бьорна-Магна сияла загадочная улыбка.

– Хелен, у меня имеются для вас замечательные новости. Сегодня я получил письмо… – начал было он.

– У меня тоже имеется для вас новость, – твердо перебила его Хелен, желая как можно скорее оповестить его о вердикте доктора Хишельмана, а затем закрыться в своей спальне и побыть наедине с собой и своим горем. – Мы ошиблись. Я не беременна.

Улыбка на лице Бьорна-Магна погасла, но затем он глубоко вздохнул и спокойно сказал:

– Это не самая приятная новость, особенно для вас, моя дорогая супруга. Но у нас обязательно будет ребенок.

– Когда же? – нервно спросила Хелен и приложила ладони к щекам.

– Когда Судьбе будет это угодно, – лаконично ответил на ее вопрос муж. Он положил письмо на стол, подошел к Хелен и взял ее ладони в свои. Его лицо было грустным, но ласковым. – Мы достаточно молоды, и наш ребенок обязательно увидит этот мир.

– Вы говорите трезвые и рассудительные слова, Бьорн-Магнэ, но от этого легче мне не становится! – Хелен издала иронический смешок, смешанный с отчаянием.

– Я понимаю вашу боль. Вы ужасно обманулись, и боюсь, это я дал вам эту ошибочную надежду, – тихо, грустно сказал он и поцеловал ее пальцы. – Но позвольте уверить вас, Хелен, что я тоже полон боли, хотя старался не радоваться прежде, чем доктор подтвердит наши подозрения…

– А что, если у меня никогда не будет детей? – Хелен всхлипнула. Ее глаза наполнились слезами.

– Я дам вам ребенка, – решительно повторил свои же, сказанные им слова при первой встрече с Хелен Бьорн-Магнэ.

– Вы обещаете мне это? – потребовала ответа Хелен.

Лицо супруга расплывалось в ее глазах.

– Обещаю.

Хелен прижалась к мужу, и он крепко обнял ее. Она машинально обняла его в ответ и позволила своим слезам побежать по ее щекам и впитаться в дорогую ткань его утреннего костюма.

– Доктор сказал, что меня могло тошнит от волнений и моральных страданий, – глухо сказала Хелен.

– У меня имеются подозрения на счет источника этих волнений и страданий, Хелен, но я промолчу, – спокойно ответил на это Бьорн-Магнэ. Он вдруг осторожно отстранился и взглянул прямо в темные глаза жены. – Новость, которую вы принесли с собой, заставила нас почувствовать утрату и печаль, и нам обоим следовало бы пережить ее вместе, ладонь в ладони. Но сегодня у нас не имеется такой роскоши: нас ждет бал, на котором нам требуется быть гостеприимными, идеальными хозяевами, и отменить этот бал мы не можем и не имеем права. Я надеюсь, вы понимаете это.

Хелен глубоко вздохнула: мысли о ребенке, которого никогда не было, и которого она все же потеряла, заставили ее позабыть обо всем остальном, в том числе и приеме. Она желала бы уединиться со своей печалью, но мудро понимала, что ее муж был прав. Совершенно прав. И она не могла подвести его. Потеряй она ребенка в действительности – тогда она отменила бы и бал, и вечер, и весь мир, но этого не случилось… Ребенка никогда не было. Была лишь иллюзия. Надежда на чудо. Чудо, которого не свершилось. Поэтому она должна будет стоять рядом со своим мужем, на балу. Она обязана. Она хозяйка. Жена.

– Конечно, мой дорогой супруг… Я буду там, рядом с вами, как мне это и положено, – улыбнулась Хелен сквозь слезы. – Разве я могу оставить вас одного в такой вечер? Мы вместе затеяли этот прием, и мы вместе несем ответственность за то, чтобы он прошел идеально.

– Я рад слышать это, моя дорогая Хелен, – тоже улыбнулся он. – Но что ваша матушка? Не пожелает ли она спуститься к гостям хоть на несколько минут?

– Мы скажем, что она заболела. Что у нее жар, и что она очень сожалеет, что не может поприветствовать гостей, – уклончиво ответила на это Хелен, прекрасно зная, что ее мать обязательно сдержит свое слово и не выйдет из своих покоев до завтрашнего утра. – Давайте сделаем все возможное, чтоб об этом бале говорили еще не менее двух недель после него.

В ответ Бьорн-Магнэ потянулся к ее губам, но Хелен с хитрой улыбкой сделал шаг назад.

– Сегодня ночью, – громко прошептала она, медленно пятясь назад. – Конечно, если бал не лишит вас сил.

– И вас тоже, Хелен, – с дерзкой усмешкой ответил на это Бьорн-Магнэ.

Хелен дошла до двери.

– О, мистер Нордстранд, разве вы не знаете, что за смерч и ураган я приношу в спальню? – Она склонила голову набок, насладилась его похотливой улыбкой, а затем выскользнула в коридор.

Горе, которым ее душа была наполнена еще минуту назад, исчезло, уступив место доверию: ее муж сказал, что даст ей ребенка, и она поверила ему. Просто нужно быть терпеливой. Просто нужно продолжать стараться – и в один прекрасный день Судьба и Господь наградит ее за смирение… А матери она скажет не сегодня. Завтра.

По дороге к лестнице Хелен остановилась у своего портрета: она не стала изучать его, но наполнилась решительности спрятать его. Хотя бы на этот вечер, чтобы гости, попавшие в галерею, не подумали, будто она желает отбелить свою кожу. Затем, найдя первого же попавшегося ей на глаза лакея, она приказала снять этот портрет и отнести его в ее комнату, поставить в дальнем углу и накрыть его драпировкой. С глаз долой страхи и ненужные волнения хотя бы на этот счет – из сердца вон!

***

«Гости начнут пребывать к пяти… Боже, ведь это через полчаса!» – Эта мысль заставила Хелен затрепетать и еще раз взглянуть на себя в зеркало. И она вновь нашла себя очень красивой… Едва ли не отразимой, даже с ее темной кожей.

Ее бархатное зеленое платье выгодно подчеркивало и ее фигуру, и ее смуглость, и ее черные, как смоль волосы… Ах, этот бал будет просто великолепным! Она будет заботливой и ласковой хозяйкой приема и гордой супругой своего красавца-мужа. Она обязательно попросит у Энн прощения… Точнее, солжет ей. Но эта ложь будет элегантной и правдоподобной. Да простит ее за это Господь.

Все было устроено. Беспокоиться Хелен больше было не о чем… Кроме настроения и самочувствия ее матери.

Хелен нарочно покинула свои покои за полчаса до начала приема, чтобы зайти к миссис Валент и провести с ней несколько минут. Это должно будет взбодрить ее, решила Хелен. Она увидит дочь в другом свете и, возможно, благословит ее пожелает ей хорошо повеселиться. Однако, когда Хелен постучала в дверь покоев матери, голос последней, пригласившей ее войти, отчетливо заявил о том, что ни благословения, ни добрых пожеланий она не услышит.

Миссис Валент сидела у ярко-горящего камина, сгорбившись и обняв себя за плечи, будто ей было холодно. Такой мать Хелен не видела никогда, и она бросилась к родительнице: ее матери было дурно! Она должна помочь!

– Матушка! Что с вами? – воскликнула Хелен и села у ног матери.

На миссис Валент было надето красивое вечернее платье, но ее прическа была несколько растрепанной, а на лице виднелись следы недавних слез.

У Хелен упало сердце. Она схватила белые ладони матери в свои и заглянула в ее глаза, смотрящие на пламя, играющее в камине.

– Матушка! – умоляющим тоном сказала Хелен. Ее не волновало ни то, что она могла помять свое платье, ни что, что случайная зола из камина могла запачкать или даже прожечь его. Все ее мысли занимала мать и ее несчастный, но в то же время строгий вид. – Матушка, вы плакали! Расскажите мне, что случилось? Чем я могу помочь вам?

– Помочь мне? Ты не можешь помочь мне, Хелен, – ровным, бесцветным голосом ответила ей миссис Валент, даже не взглянув на дочь.

– Конечно, могу! – ласково воскликнула Хелен и сжала пальцы матери еще крепче. – Только скажите, что я могу сделать?

– Уже ничего. Я много раз говорила тебе, что этот прием мне не по душе, и что тебе требуется отменить его. Я много раз говорила тебе, что тебе нужно бороться, но ты смирилась. Ты выбрала их, – промолвила миссис Валент.

– Я не понимаю… – начала было Хелен.

– Ты стала буржуа. Ты устроила для них прием. Ты променяла меня на них. Этот вечер я буду сидеть здесь совершенно одна, тоскуя и плача от бессилия… Моя дочь не любит меня. Она любит своих буржуа.

– Матушка, ну, что вы такое говорите!

– Если бы ты любила меня, ты не оставила бы меня здесь одну. Ты бы была со мной, здесь. Но посмотри на себя… – Миссис Валент все же взглянула на Хелен, и в ее взгляде читалось презрение. – Такая нарядная, прелестная миссис Нордстранд… Что ж, иди к своим гостям и оставь меня здесь. Пусть ты разбила мое материнское сердце, но я не могу заставить тебя быть леди. Не могу заставить тебя вернуть мне твою любовь…

В дверь громко постучали.

– Хелен! Вы здесь? Нам пора сойти вниз, – раздался решительный голос Бьорна-Магнэ из-за двери.

Хелен часто-часто задышала… К ее горлу вновь поднялась тошнота.

Что ей делать? Что?

Что…

Что?!

– Простите, матушка… Я отойду всего на минуту! – громко шепнула Хелен своей матери, а затем поднялась и едва ли не побежала к двери.

Открыв дверь, Хелен затаила дыхание: ее муж, принарядившийся к балу, но при этом остававшийся скромным и элегантным, был неотразим при свете свечей, освещающих коридор.

– Вы прекрасны, – тихо сказал он. Серьезно. С блеском в своих голубых глазах. – Нам пора идти, Хелен. Вот-вот начнут приезжать первые гости. – Он протянул ей свою большую ладонь, спрятанную под белой перчаткой.

Душа Хелен содрогнулась от ужаса.

От ужаса понимания того, что сейчас она оскорбит его.

Предаст…

Но он должен понять! Он обязан!

– Моя мать нездорова… Я не могу оставить ее, – тихо, с мольбой в голосе сказала Хелен.

Она выбрала свою мать.

Сейчас.

Завтра.

Всегда.

– Хелен… – выдохнул Бьорн-Магнэ, все так же протягивая ей ладонь.

– Она не в себе… Я нужна ей… Понимаете? Нужна! – возмущенным шепотом перебила его Хелен. – Как я могу пойти к гостям и веселиться, в то в то время, как моя родная, любимая мать будет заточена в этих покоях, слышать музыку снизу и молиться о том, чтобы этот прием как можно скорее завершился?

– Ваша мать прекрасно переживет этот вечер. Вы нужны мне, Хелен. Мне нужная моя жена. Мне нужна хозяйка этого поместья и этого дома, – тихо, словно прося, сказал Бьорн-Магнэ.

– Принесите гостям мои извинения. Скажите, что и я, и моя мать сильно заболели… Придумайте правдивую ложь… – Хелен положила ладони на грудь мужа и фальшиво улыбнулась, в душе ненавидя себя в этот момент и сгорая от стыда. – Умоляю вас. Войдите в мое положение. Она моя мать, и она мне дороже всех на свете! Только сегодня… Только в этот раз… Умоляю вас!

Бьорн-Магнэ не отвечал.

Он опустил руку и смотрел в глаза жены, и в его собственных глазах стояли непонимание и разочарование.

Но вдруг он улыбнулся.

– Я надеюсь, вы и ваша матушка не будете скучать и прекрасно проведете время вместе, – монотонно сказал он, а затем осторожно убрал со своей груди ладони жены и закрыл дверь, оставив Хелен смотреть на вырезанные на ней узоры, которые она, впрочем, не видела – ее глаза застилали горькие слезы.

– Ты все же любишь твою матушку, моя дорогая! – послышался за ее спиной довольный голос миссис Валент.

– Люблю… – едва слышно сказала Хелен, обернувшись к матери.

Та улыбалась и протягивала ей руку.

Хелен сглотнула, но послушно направилась к матери, решив не думать ни о муже, ни о гостях… Ни о ком другом, кроме своей бедной матери.

***

Завтрак вновь прошел без присутствия хозяина дома, но Хелен уже привыкла к этому и не стала приказывать прислуге разыскать мистера Нордстранда и пригласить его присоединиться к супруге и теще. К тому же Хелен понимала, что вчера нарушила данное ему обещание и оставила его одного: наедине с гостями, приемом и наилучшими пожеланиями о выздоровления «бедной миссис Нордстранд, которой, по болезни, пришлось пропустить организованный ею же бал». Хелен слишком хорошо знала, как происходят подобные увеселения: если хозяин или хозяйка не с гостями, пусть даже он или она лежит при смерти – гости с грустными лицами желают скорейшего восстановления, а затем шепчутся об этом и смакуют эту новость, как старинное, дорогое вино.

Бедный Бьорн-Магнэ… Ему пришлось пережить все это. Хелен заставила его. Это была ее вина: вчера, когда он стоял напротив нее, протягивая ей ладонь, ожидая, что она выполнит свою роль его жены, он был жестоко разочарован ее отказом. Хелен видела холод и разочарование в его глазах, но не могла поступить иначе. Но сегодня, при свете утра, после едва ли не бессонной ночи, из-за не дававшей ей покоя совести, она признала, что совершила, если не ошибку, то святотатство: ее муж нуждался в ней – в своей жене и хозяйке дома. Но она выбрала свою капризную мать, которая в который раз сдавила сердце Хелен в свой ладони и причинила ей ужасную боль, усомнившись в ее любви и заставив ее сделать выбор. Ее мать не была больна – она не могла принять того, что ее старшая дочь дойдет до такого непотребства, как развлечение гостей, ниже ее по достоинству рождения. Буржуа! Для миссис Валент они всегда были и останутся жалкими тенями знати, лжецами и притворщиками.

«Мне нужно найти моего супруга и побеседовать с ним. Спокойно, на ровных тонах. Он поймет. Я объясню ему причину моих вчерашних действий, и он не сможет возразить тому, что моя мать нуждалась во мне больше, чем он во мне,» – грустно подумала Хелен, взглянув на пустой стул во главе стола, который обычно занимал Бьорн-Магнэ.

Хелен желала верить этим своим мыслям. Она стремилась уверить саму себя в том, что никакой трагедии не свершилось, что Бьорн-Магнэ лишь спокойно улыбнется и простит ее. Он ведь не желает доставлять ей волнения…

«Но ведь он знает, что я не ношу под сердцем ребенка, а значит, ограждать меня от волнений и своей справедливой обиды ему уже ни к чему!» – вдруг вспомнила она и поморщилась от этой мысли, как от физической боли.

Миссис Валент уже справилась со своим завтраком и теперь наслаждалась чашкою дорого, вкусного кофе, который очень любили в этом доме. За все время, проведенное с дочерью за столом, она не сказала ни слова. Она не принесла своих извинений, ни поинтересовалась у Хелен самочувствием… Ни слова. Тишина. Как будто того, что она устроила вчера вечером, не произошло вовсе. Хелен смотрела на нее и думала: неужели в ней вообще нет чувств? Неужели ее не мучает совесть? Потому что сердце самой Хелен было наполнено таким раскаянием, что готово было распасться на куски.

– Вам записка, мадам! – вдруг послышался тихий голос лакея, и он бесшумно прошел к Хелен и протянул ей серебряный поднос с элегантной, пахнущей духами маленькой запиской, сложенной вдвое и украшенной розовой шелковой лентой.

Эти духи Хелен могла узнать и в огромной толпе, поэтому, разворачивая записку, она с болью подумала о том, какой доброй и заботливой была мисс Энн Хопс, и какой трусливой обманщицей была она сама. Она желала послать Энн пространное письмо с извинениями, но та опередила ее.

– От кого эта прелестная записка, моя дорогая? – было первым, что услышала Хелен от матери за все это утро.

– От мисс Энн Хопс, матушка, – тихо ответила ей Хелен, быстро пробегая взглядом строчки и хмурясь все больше.

– И что же пишет эта мисс?

– Вам действительно интересно узнать, или вы задали этот вопрос из вежливости? – Удивлению Хелен не было предела.

– И из вежливости тоже, – улыбнулась миссис Валент. – Ну же, не томи меня дорогая.

– Она сожалеет о моем плохом самочувствии и надеется увидеть меня так скоро, как это возможно, – сдалась Хелен: она решила, что передаст матушке лишь короткую версию написанного, но та изогнула бровь, требуя большего. Хелен прочистила горло и вновь взглянула на записку: – Она надеется, что вы тоже скоро поправитесь. Нас так не хватало на этом балу. Все удивлялись нашей внезапной болезни.

– Чернь. Что с нее взять? – Миссис Валент подняла глаза к небу.

– Она пишет, что мой супруг был самым заботливым и вежливым хозяином приема, которого только видел этот город… Он очаровал всех и вся…

– Не имею никаких сомнений на этот счет, моя дорогая. И, поверь мне, он воспользовался твоим отсутствием и флиртовал со всеми хорошенькими незамужними девицами, в том числе и с этой Энн, а та, в свою очередь, бесстыдно флиртовала с ним…

– Вас там не было, матушка, и вы не были свидетельницей этому, – с нажимом перебила ее Хелен, недовольная беспочвенными обвинениями матери в адрес ее подруги и мужа.

– Мне не нужно было присутствовать там, чтобы понимать такие вещи. Но ты, Хелен, как была наивная и слепа, такой ею и остаешься, – прохладным тоном сказала на это миссис Валент. – Но я вижу, что ты переживаешь о том, что вчера осталась со мной. Ты думаешь, что унизила этим твоего мужа. Но, Хелен, прогони эти твои мысли и поверь твоей матушке: вчера он веселился, танцевал и не думал о тебе…

– Я не беременна, – вдруг, сама того не ожидая, громко перебила ее Хелен, но затем пожалела о том, что сказала об этом таким неприлично-вызывающим тоном, ведь ее мать так ждет внука или внучку! Она так расстроиться! Хелен нужно было подобрать слова, чтобы смягчить удар, а не выплюнуть это, как яд, в ее лицо.

– Нет? – Миссис Валент приподняла бровь и сделала глоток из свой чашки с кофе.

– Нет.

– Но тошнота…

– Доктор сказал, ее причиной являются моральные страдания и волнения.

– Я не удивлена. С таким-то мужем! И с таким окружением! – Миссис Валент вновь принялась за свой кофе.

Хелен многозначительно смотрела прямо в лицо матери и ждала, когда та расстроится. Она ждала сожаления. Утешения. Соболезнований. Но миссис Валент лишь продолжала пить свой кофе – мелкими, осторожными глотками.

– Вы ничего не скажете? – тихо, непонимающе спросила Хелен.

– А что ты хочешь услышать, моя дорогая? Ты здоровая женщина, и когда-то неотвратимо станешь матерью малышей-буржуа… – спокойным тоном начала ее мать.

– И вы будете любить этих малышей, не так ли? – Хелен впилась в лицо матери пристальным взглядом.

– Конечно, буду, – Миссис Валент поежилась под взглядом дочери. – Ах, ты вновь смотришь на меня с такой злостью, что мне вдруг стало не по себе…

– Вы будете любить моих детей такой же любовью, какой будете любить детей Луизы?

Мисс Валент поставила чашку на стол и поджала губы.

Хелен не сводила с нее взгляда – горящего, требовательного, жаждущего правды.

– Я буду любить их не менее детей Луизы, но принимать их в Брайстед-Манор, и иметь с ними близкие отношения, и отношения вообще я не смогу, – честно сказала миссис Валент, смело отвечая на взгляд дочери.

– Почему? – громко прошептала Хелен. Ее пальцы вдруг затряслись мелкой дрожью.

– Потому что родство с буржуа испортит мою добрую репутацию. Всем известно, что я ни разу не совершила ничего постыдного, и даже это твое замужество не было делом моих рук, но было устроено за моей спиной твоим жестоким отцом…

– Довольно! – громко остановила ее Хелен.

Вулкан, спящий в ее душе, пробудился.

Миссис Валент непонимающе нахмурилась.

– С меня довольно… – тихо повторила Хелен… И теперь, когда она наконец-то нашла в себе силы сказать эти слова, они рвали ее грудь – снова и снова. – С меня довольно вас, матушка! – громко сказала Хелен, поднимаясь со стула. Ее знобило. Ее глаза были полны слез, а грудь – шторма и бури, но она величественно подняла подбородок и уверенно повторила: – С меня довольно. Я мирилась с тем, что вы не любите меня, что я была для вас бременем и ношей, что вы наносили мне обида за обидой, и с таким спокойствием! С таким наслаждением! Но моих детей я вам обижать не позволю! Если вы не желаете принять их, как своих родных внуков – вам не место в моей жизни! Я не желаю больше не видеть вас, ни больше слышать о вас. Вам пора уезжать домой, к вашему супругу.

– Как ты позволяешь себе так разговаривать с твоей матерью? С той, что дала тебе жизнь? – недовольно воскликнула миссис Нордстранд.

– Сейчас же, – твердо сказала Хелен.

Последняя капля переполнила чашу терпения и смирения. Даже такую глубокую и едва ли не бездонную, как чашу терпения Хелен. Теперь она понимала, отчетливо и ясно: она никогда не будет достойной любви белокожей благородной дамы миссис Валент. Ни она, ни ее дети.

Ни сейчас.

Ни завтра.

Никогда.

– Я приехала, чтобы спасти тебя, а ты оказалась такой неблагодарной дочерью! Такой упрямой и глупой! Я люблю тебя, несмотря ни на что, но ты потеряна для меня, Хелен! Потеряна! – В глазах миссис Валент блеснули слезы. Она быстро поднялась из-за стола и гордо вышла из столовой.

«Я сделала это! Я только что перерубила цепь, которая приковывала меня к ней!» – пронеслось в разуме Хелен. Она машинально прикрыла рот ладонью – не веря тому, что это свершилось, что она наконец-то сбросила с глаз шоры и посмела выбрать Себя. – Я должна сказать ему… Должна поделиться с ним! Он увидит, что я не стала моей матерью! Что я выбрала Себя, а значит – мою роль его жены и матери его будущих детей!»

Через миг миссис Нордстранд уже быстро, уверенно и твердо шагала в кабинет своего супруга. Она знала, что найдет его там. А если его там не окажется – она пойдет в его мастерскую, на берег моря, в сад… Она найдет его, скажет ему и увидит счастливую, довольную, светлую улыбку на его красивом лице!

– Бьорн-Магнэ, вы не поверите, но я… – счастливо начала Хелен, без стука войдя в кабинет мужа, но запнулась, обнаружив кабинет пустым. – Что ж, значит, вы вновь мастерите вашу лодку! Не беда, я сейчас же найду вас! – весело воскликнула она, но вдруг ее взгляд упал на стол, и, удивленно приподняв брови, Хелен подошла к нему, взяла в руки запечатанную записку, на которой большими буквами, едва различимо стояло «Для миссис Нордстранд», поспешно раскрыла ее и принялась читать небрежно написанные строки.

Этот почерк Хелен все же научилась различать, хоть и не до конца.

Это была рука Бьорна-Магнэ.

«Вчерашний прием прошел гладко, пусть и без вас. Но ваш поступок дал мне понять, что вы никогда не сможете стать моей спутницей жизни. Наш брак – большая ошибка, которую, впрочем, уже не исправишь. Меня призвали важные дела. Надолго. Но вы, Хелен, и ваша мать наслаждайтесь пребыванием в Мидскуг-Манор, и я разрешаю вам делать с ним все, что вам заблагорассудиться: поменяйте мебель, окна, картины. Сделайте дом неузнаваемым. На ваш вкус. И, конечно, вашей матери. И все же: я запрещаю вам трогать мои норвежские яблони и черничные кусты. Во всем остальном – чего пожелает ваша аристократическая душа. Я больше не буду беспокоить вас моим видом и моими ожиданиями.

Бьорн-Магнэ»

Хелен устало села на стул и откинулась на его спинку. Рука с запиской безжизненно упала вдоль ее тела.

Он оттолкнул ее от себя.

Она сделала все, чтобы заслужить это…

Пустота.

Неверие.

Хелен еще раз перечитала записку и с истеричным смешком и полившимися из глаз слезами отчаяния, поняла: она осталась без мужа и без адреса, куда он уехал, и куда она могла писать ему.