Глава 28

Первые дни после отъезда матери, которая покинула дом нахмуренная и неприветливая, даже не попрощавшись с дочерью, и после внезапного исчезновения мужа, Хелен провела в своих покоях. Она чувствовала себя дурно: ее тело было таким слабым, что она не могла встать с постели, не принимать пищу, ни воду. Она лежала в свой кровати, под толстым, теплым одеялом, и размышляла обо всем, что произошло в этом доме после того дня, как она приняла в свой дом матушку, и о том, как потакала всем ее капризам, молчала, когда та оскорбляла ее подругу и супруга… Теперь, когда иллюзии рассеялись, когда она наконец-то увидела правду – правду о том, что ее мать не смирилась и никогда не смирится с «падением» своей старшей дочери, что матушка уже заранее отреклась от будущих детей Хелен – своих собственных внуков лишь потому, что их отец был буржуа, миссис Нордстранд мучила себя каждым маленьким воспоминанием, сценой, брошенной фразой, которая прозвучала из уст ее матери в Мидскуг-Манор, и особенно гадко ей было оттого, что она предала своего мужа – она дала ему обещание, в церкви, у алтаря, а затем в карете, и затем в день приема… Но она не сдержала свое слово. Она причинила мужу боль, от которой, как она теперь прекрасно понимала, он не отошел, и она обидела его – и, возможно, он никогда не простит ей.

Но почему Бьорн-Магнэ просто уехал? Почему он не дождался пробуждения супруги, чтобы расставить все на свои места, понять причину, да, Господи, просто сделать ей строгий выговор! Если бы он не уехал рано утром, если бы он только спрятался в своем кабинете – тогда он услышал бы, что Хелен исцелилась, что она разрубила Гордиев узел, что она выбрала его и жизнь его супруги, что она смиренно намерена была стать такой же, как и он – буржуа, и не только по классу, но и сердцем, и душой. Но он уехал. Сбежал. И, раз он так смело передал Мидскуг-Манор в ее руки, Хелен знала – он уехал от нее и, вполне возможно, что она не увидит его еще долго… Пока он не остынет. Пока он не простит ее. Ну, а если это не случится?

«А если этого не случится – я буду жить дальше. Я все так же буду хозяйкой этого поместья и представлять фамилию моего мужа!» – решила Хелен во второй день своего затворничества, и в эту ночь она уснула – без плача, без бичевания себя и без вопросов о будущем – она построит свое будущее сама! Когда-то она мечтала, чтобы ее оставили в покое и просто дали ей жить – и этот час пришел, пусть и таким странным, полным боли путем. Хелен впервые осталась без мужского щита – но она была настроена управлять поместьем, исправить свои ошибки, а также построить широкую систему связей с буржуа города и показать им, что она – одна из них, что она горда своим статусом и рада их обществу.

Да, в эту ночь Хелен спала крепко и сладко. Следующим утром она проснулась в шесть часов утра, позвала камеристку, которая помогла ей с утренним туалетом и одеванием, и уже в семь сидела в кабинете своего мужа, за его широким столом, в его широком кресле, и внимательно читала отчеты управляющего поместья, которые она нашла в ящике стола. Затем Хелен призвала экономку и приняла у нее отчет по хозяйственным делам дома – со дня приезда ее матери и сегодняшнего – когда она вернулась к своим обязанностям хозяйки. Хелен решила, что раз ее муж не вернется – это поместье он передал ей, и она несет за него ответственность. А значит – она должна знать все: все цифры, все имена, все события.

После завтрака Хелен послала за управляющим: тот высказал удивление внезапному отъезду мистера Нордстранда, но с готовностью принял то, что отныне он отчитывается перед его супругой, заботящейся о поместье в отсутствие ее мужа. Оставшись довольной беседой с мистером Хофманом, Хелен отпустила его, а затем решительно принялась за исправление своих собственных ошибок, и дала себе слово, больше никогда не лгать.

Она начала свое искупление тем, что, без приглашения, приехала в дом Хопсов и попросила аудиенции у Энн. Семейство было приятно удивлено тому, что миссис Нордстранд удалось так скоро поправить здоровье, но они отметили про себя, что Хелен потеряла некоторый вес, и что ее скулы стали заметнее, а плечи – хрупче. «Значит, мистер Нордстранд не солгал о внезапной болезни своей супруги! Бедная мадам, как, должно быть, она расстроена тем, что не смогла быть там, с ним!» – с участием подумали Хопсы. Все, кроме Энн, которая смотрела на Хелен с недоверием, но все же провела гостью в свои покои, где девушки могли остаться наедине.

Присев на софу, рядом с Энн, Хелен глубоко вздохнула, но затем честно и не запинаясь призналась ей в том, что она солгала, не приняв ее тогда на чаепитие, и о том, что она не спустилась к гостям в вечер приема не по болезни, а по причине своей низости и слепоты. Хелен смотрела в глаза Энн и надеялась, что та воспримет эти новости с возможностью простить ей, но лицо мисс Хопс оставалось серьезным и непроницательным.

– Зачем вы говорите мне все этом, Хелен? Вы не боитесь, что я использую вашу исповедь против вас самой же? – тихо, серьезно спросила Энн, когда Хелен наконец-то замолчала.

– Я рассказываю вам это по той причине, что уверена в вашем благородстве, Энн, – честно призналась Хелен, вглядываясь в лицо подруги. – Но, если вы решите разрушить меня – я буду знать, что я заслужила это. Но теперь, когда вы все знаете, когда я призналась вам и в моей гордыне, и в моей трусости и слабости, я приму любой ваш вердикт.

– Вердикт? – непонимающе приподняла брови Энн.

– Именно так. Вердикт, – повторила Хелен: если Энн разорвет дружбу с ней, как когда-то это сделала Мэри Блаквэлл, она останется одна, но у мисс Хопс будет право сказать ей: «Я не желаю вашей дружбы, Хелен.»

– Хелен, вы принимаете меня за бессердечную особу, право же, – вдруг улыбнулась Энн и положила ладонь на ладонь гостьи.

– Вы не сердитесь на меня? На мою низость? – изумленно спросила Хелен, не веря своим глазам и ушам. Она с готовностью сжала ладонь Энн в ответ и ждала, что она скажет.

– Признаться, я была рассержена на вас, но вы нашли смелость и силы признаться мне, и я рада этому. И я хочу, чтобы вы знали, Хелен: возможно, вы сами не замечали того, как влияла на вас ваша матушка, но при первой же встрече с ней, тогда, на улице, я сразу поняла, что ее приветливость была не более чем игрой – ее губы улыбались, но глаза оставались ледяными. Она желала бы скрыть свое презрение к нам, но это у нее получилось из рук вон плохо, – сказала Энн теплым, полным заботы тоном. – А вы были сама не своя. Она приехала и потревожила ваш покой. Она пыталась подчинить вас своей воле, но ей это не удалось. Потому что вы сильная женщина, Хелен, и я хочу, чтобы вы знали: чтобы ни случилось, я всегда буду на вашей стороне…

Но Энн не удалось завершить свой монолог, потому что Хелен всхлипнула и крепко обняла ее. Мисс Хопс обняла ее в ответ, и Хелен закрыла глаза, наслаждаясь этим моментом дружественных, едва ли ни сестринских объятий – жесту, по которому она тосковала и который уже не надеялась ощутить снова.

Она была не одна…

Не одна!

– А ваш супруг поступил весьма опрометчиво, но я понимаю его: должно быть, такая свекровь, живущая под его крышей, сводила его с ума своими требованиями и взглядами, – сказала Энн, когда Хелен нашла в себе силы отстраниться и вытереть с лица слезы. – Но, к счастью, о том, что между вами произошло такое ужасное недопонимание, не известно никому, кроме меня, и даже прислуге вашего дома. Никто не знает о том, что он оставил вас нарочно, а это значит, что ваше положение даст вам возможность все так же быть уважаемой в нашем кругу и дорогой гостьей в каждом доме буржуа этого города. Ходите на ужины и чаепития. Устраивайте свои. Пусть все видят, что вы верно ждете супруга и не позволяете себе слишком уж веселиться в его отсутствие. Когда вас будут спрашивать, а это обязательно случится – о том, куда он уехал и когда вернется, говорите, что он заботится о вервях где-нибудь в Норвегии, и эта будет весьма правдоподобная ложь. Вы справитесь, Хелен.

Хелен покидала дом Хопсов с легким сердцем и чувствуя, будто с ее души упала огромная ледяная глыба. Теперь она знала, что будет делать. И как.

Ее любят. Ее уважают. Пусть не аристократия, но буржуа… Так к черту этих благородных дам и господ! Она связала свою жизнь с судостроителем и должна быть достойной его. И она будет.

«Я богатая и уважаемая хозяйка самого роскошного поместья в округе. Люди говорят, что я красива, что я добра и умна. И я останусь такой… Нет, нет, я стану еще лучше – что бы, когда Бьорн-Магнэ приехал и я родила от него ребенка, этот ребенок будет гордиться своей матерью и знать, что она любит его больше себя самой. Что она построила для него небольшую империю и дала ему так много – с самой колыбели. А как будет себя вести мой супруг – дело последнее. Простит он мне или нет – его право выбора. Что бы он ни выбрал – я останусь верной женой и любящей матерью. Женщиной, которая выбрала Себя,» – думала Хелен, сидя в карете, и улыбалась своим мыслям и новому рассвету в Судьбе. Рассвету, которым она могла командовать – впервые за всю ее жизнь.

***

Остаток осени прошел тихо и незаметно: занятая делами дома и поместья, Хелен не замечала, как пролетают дни, поэтому очень удивилась, когда одним утром проснулась и увидела за окном пушистое, толстое полотно белого, свежевыпавшего снега – гостя в этот, как оказалось, первый день начала зимы. Однако до этого дня Хелен успела решить и несколько личных дел: она написала отцу, чтобы тот прислал ей портрет ее супруга, на который, когда-то, она не удосужилась даже взглянуть, и мистер Валент выполнил просьбу дочери. Нужно сказать, отец и дочь стали писать друг другу еще чаще, и Хелен была рада каждой отцовской строчке. Луизе и матери она не писала вовсе: ни длинного письма, ни короткой записки. Она вычеркнула их своей жизни, и, к своему удивлению, поняла, что, не думая и не вспоминая о них, ее душа успокоилась и стала исцеляться от прошлого. Когда портрет Бьорна-Магнэ добрался до Мидскуг-Манор, Хелен смотрела на него едва ли не весь день: она любовалась им и улыбалась, сама не зная почему. Смири она свою гордыню в тот день, когда портрет пришел в Брайстед-Манор, она лишилась бы сомнений хотя бы насчет внешности своего тогда жениха. Она подумала бы: «Какой красивый мужчина! Какое волевое, открытое лицо! Какой сильный, пронзительный взгляд!». Потому что именно эти мысли кружились в ее разуме, сейчас, когда она смотрела на портрет мужа. Мужа, который оставил ее одну и который со дня своего отъезда не написал ей ни строчки.

Зима пришла снежная и холодная. Несмотря на то, что поместье находилось у моря, воздух был просто ледяным и пропитан влагой, которая пробиралась под все слои одежды и безжалостно впивалась в кожу. Ветер, дующий с моря, не только не помогал, но и причинял еще больший вред, поэтому Хелен старалась не выходить из дома лишний раз, однако каждый день, верная себе и своим привычкам, совершала прогулку по своему большому парку. Цветы умерли, норвежские яблони и черничные кусты Бьорна-Магнэ спали под белым одеялом. Умерли и надежды Хелен на примирение, и, если яблони и цветы вновь возродятся к жизни, миссис Нордстранд с грустью думала о том, что ее добрые, уважительные отношения с мужем (какими они были до злосчастного приезда ее матери) не возродятся никогда. Но она приняла это как должное и наслаждалась своим одиночеством, которое дало ей время мыслить, по-новому взглянуть на мир и понять свою значимость. Тошнота, мучавшая ее в дни визита матери, больше не наступала.

Миссис Нордстранд, как и советовала ей ее подруга мисс Энн Хопс, играла свою роль верно ожидающей супруги умело и исправно: она посещала ужины и музыкальные вечера, чаепития, выставки… Она устраивала и свои – и ее приглашения всегда принимались с готовностью и благодарностью. Миссис Нордстранд стала образцом верной жены-буржуа, а ее элегантность и манеры ставили в пример. Да, эта женщина стала успешной и популярной, и никто, кроме мисс Энн Хопс не знал, что ее муж уехал не по делам верфи, а по причине ее прошлых заблуждений и отвратительной ошибки.

В день своего Дня Рождения Хелен собрала в своем доме лишь самых близких и дорогих ей друзей и знакомых, половина из которых было семейство Хопс. Устроить пышное празднество она не могла и не имела права – это было бы грубо и некрасиво, ведь хозяин дома отсутствовал, и это сковывало Хелен правилами приличия и этикетом. И ведь она любила правила и этикет. После ужина, когда гости разъехались, она села в своих покоях и принялась просматривать подарки, которые получила и от сегодняшних гостей, и от других буржуа – неприглашенных, но уважающих ее положение. Приказав унести подарки, Хелен хотела было уже лечь в постель, как ее камеристка сообщила ей о том, что всего несколько минут назад пришел подарок от мистера Нордстранда.

– Принести подарок в ваши покои, мадам? – улыбнулась камеристка.

– Подарок от моего супруга? – Хелен была очень удивлена, что Бьорн-Магнэ вообще пожелал подарить ей что-то, ведь за все эти месяцы от него не пришло ни одного письма! – Как мило, что мой дорогой супруг помнит о моем празднике… Неси же подарок! Я просто умираю от любопытства! – с наигранной радостью приказала она.

Подарок был принесен. Камеристка мягко положила его перед хозяйкой дома и удалилась.

Хелен с интересом и изумлением смотрела на большую, тонкую обитую синим бархатом коробку и гадала, что увидит, открыв ее. Ей было и приятно, и странно одновременно: Бьорн-Магнэ сбежал, не писал ей, она не знала, куда писать ему, и вдруг он присылает ей подарок! Значит, он узнал о том, что сегодня День ее рождения… И он нашел время купить для нее этот подарок и даже позаботился о том, чтобы он был доставлен именно сегодня…

Когда Хелен открыла коробку, ее взору предстал набор из прекрасных сапфировых сережек и такого же великолепного колье. Подарок переливался при свече свечей, и их новая владелица невольно приложила ладони к груди – любуясь и все еще не веря, словно это был лишь красивый сон. Но затем она поняла – это был только этот подарок. Только эти камни. И ни одной строчки, написанной рукой ее мужа. Хелен тотчас поморщилась и закрыла коробку – теперь эти серьги и колье были для нее лишь бездушной данью этикета: она жена Бьорна-Магнэ, и он не мог оставить ее без своего подарка. «Я исполняю долг» – кричали сапфиры.

Хелен поднялась из-за туалетного столика, устало подошла к окну и осторожно отодвинула гардины, чтобы насладиться печальным, ярким светом луны – полной и идеально-круглой в этот вечер.

«Мне двадцать девять лет. Я замужем. Замужем за мужчиной, который не желает иметь со мной ничего общего и который считает наш брак ошибкой. У меня нет детей. У меня есть это поместье и уважение местного общества… Но нет ни матери, ни сестры… Ах, Хелен, в этот День рождения ты достигла так много, но потеряла еще больше,» – с печальной улыбкой подумала Хелен и позволила гардинам упасть на место.

***

Конец мая 1823 года

Мидскуг-Манор

«Нет, ситуация становится просто смехотворной!» – с нервным смехом подумала Хелен, кладя на стол прочитанное письмо от своего отца.

С началом весны миссис Нордстранд начала поиски адреса, куда она могла написать своему мужу. Она не собиралась ни тревожить его мольбами о примирении, ни ругать его за побег – она всего лишь хотела написать ему, что сожалеет о своем низком поступке и сообщить ему о том, что, когда он приедет домой, его картины, яблони и кусты ждут его нетронутыми на своих местах. Правда, ту картину, которую она когда-то испортила в порыве ярости, Хелен все же заменила на морской пейзаж, но, в отличие от соседних штормов и погибающих кораблей, эта картина была наполнена солнцем, штилем и чайками, свившими гнездо на краю скалы… Хелен осторожно, стараясь не выдать ни словом, ни вопросом свое положение брошенной жены, пыталась заполучить адрес мужа. Но все ее попытки были тщетны: мистер Валент написал, что давно не вел переписку с мистером Нордстрандом, и что его новым адресом не владеет. «Как жаль, что он забыл оставить тебе свой новый адрес, моя дорогая. Должно быть, он много работает, раз не прислал тебе ни одного письма, или же он все же уплыл в Норвегию, а оттуда, моя птичка, письма идут очень долго. Наберись терпения, моя дорогая,» – писал мистер Валент, деликатно утешая и не говоря ни слова об очевидном холоде между его дочерью и зятем. Вивиан, которой Хелен написала тоже, и вовсе молчала: Хелен послала ей пять писем, но не получила на них ни одного ответа. Лишь несколько дней назад из Найтингейл-Неста пришла короткая, но учтивая записка от дворецкого, что «Их Сиятельства находятся в Европе и, к сожалению, Они не могут ответить на Ваши письма.» Когда Вивиан и ее муж собирались вернуться в Англию было неизвестно… Осталась только последняя надежда – управляющий Мидскуг-Манор, который сообщил хозяйке, что в день отъезда хозяина он получил от него записку о том, что отчитываться он теперь будет перед миссис Нордстран… Хелен не стала более расспрашивать его, мудро посчитав, что тот, хоть и был верным работником, мог разнести по округе о том, что хозяйка Мидскуг-Манор не знает, куда уехал ее муж! Вот так смех… А так как мистер Хофман был последним звеном в этой короткой цепочке, Хелен поняла, что не узнает о местонахождении своего супруга… Только если Вивиан расскажет ей, ведь, конечно, Бьорн-Магнэ и герцог Найтингейл – близкие друзья… А пока что ей оставалось просто жить, заниматься хозяйством и наслаждаться свободой и одиночеством. Ей есть чем заняться! У нее нет времени думать о том, куда запропастился ее муж!

К сожалению, проводить время в компании Энн Хелен не могла уже больше недели: мистер Хопс повез дочь в Лондон, в надежде отыскать ей там супруга. Это был последний сезон мисс Энн Хопс, и вся семья надеялась, что в этот раз она встретит-таки просителя ее руки.

Конец мая выдался теплым и ласковым, и Хелен с умиротворением вкушала, как проведет это лето… Но Судьба – капризная дама, и в последний день месяца Хелен с удивлением держала в руках письмо из Лондона, отправленное ей миссис Сольер.

«Мэри! Она написала мне?» – ошеломленно подумала Хелен, поспешно идя в кабинет мужа, который теперь считала своим. Она села за стол, осторожно вскрыла письмо и стала жадно читать написанные на нем элегантные, женственные строчки. Хелен думала, что Мэри желала возродить их дружбу, что она оставила свою обиду позади (ведь Хелен стала-таки супругой буржуа), но вместо голубя мира она встретила в письме испуганного, замерзшего от ужаса воробья.

«Мисс Валент! Миссис Нордстранд… Хелен! Моя дорогая Хелен, простите, что я тревожу вас! Я знаю, что стала причиной нашего расставания, но вы – единственная, кто сможет помочь мне! Несмотря ни на что, я помню и считаю вас самой умной и мудрой женщиной во всем мире! Мне нужна ваша помощь, Хелен… Ваш совет… Прошу вас, приезжайте в Лондон! Остановитесь в моем доме! Или, если желаете – в доме вашего супруга мистера Нордстранда, который живет недалеко от нас…»

– Бьорн-Магнэ в Лондоне! – невольно выдохнула Хелен.

Она никогда бы не подумала!

Она так долго искала его адрес, и вот, она нашла! В неожиданном и полном слез письме Мэри Сольер!

– Ха! – издала изумленный смешок Хелен и вновь принялась за чтение.

«Он вернулся! И он желает превратить мою жизнь в руины! Он желает разрушить мой брак… Разрушить меня! И не только меня, но и моего брата!»

«Он вернулся? Кто? Кого вы имеете в виду, Мэри?» – поморщилась Хелен, но затем ее сердце сжалось от понимания… Понимания, которое так грубо и неотвратимо бросил ей в лицо ее старый грех. – Он… Он! – с ужасом подумала Хелен и, не размышляя ни секунды, она едва ли не выбежала в коридор, чтобы найти прислугу и тут же приказать подготовить ее вещи к отъезду в Лондон.

Сегодня же!

И нет, она не будет останавливаться в доме Мэри! Она приедет к Бьорну-Магнэ – на правах его законной супруги.

И он не посмеет возразить. А посмеет – увидит, что от той неуверенной в себе недолюбленной матерью Хелен не осталось и следа!