Глава 24

Полчаса растянулись в вечность.

Когда во двор наконец въехала машина, Вера выбежала на крыльцо босиком, под дождь, не замечая ни холода, ни грязи.

Мирон вышел сам.

Это она увидела первым.

Сам.

Не вынесли. Не поддерживали под руки.

Но шаг у него был тяжёлый, куртка мокрая, лицо серое, и левую руку он держал чуть неестественно.

— Не беги, — сказал он, увидев её.

Разумеется, она побежала.

— Ты совсем… — Вера налетела на него, остановилась в сантиметре, потому что боялась задеть всё сразу. — Ты вообще… ты в своём уме?

— Уже нет, наверное.

Голос был хриплый, но живой.

Живой.

Она прижала ладони к его лицу, к мокрым щекам, к вискам, будто так можно было убедиться окончательно.

— Где? — спросила она резко. — Куда тебя зацепило?

— Плечо. Касательно.

— Касательно его, видите ли.

Стас, стоявший у машины, поднял руки:

— Я лучше исчезну, пока вы его не разобрали по запчастям.

— Исчезни, — хором сказали Вера и Таня.

Через пять минут кухня снова превратилась в операционную.

Вера разрезала рукав, осмотрела рану, процедила сквозь зубы столько ругательств, что даже Жора уважительно молчал.

Пуля прошла по касательной, глубоко содрав кожу и мясо, но кость не задела. Крови было много. Опасности — меньше, чем могло быть. Счастья от этого — ноль.

— Больно? — спросила Вера, хотя по его лицу и так всё было видно.

— Нет.

— Идиот.

— Да.

Он сидел на стуле, полуголый, мокрый, бледный, снова слишком большой для её кухни и слишком живой для того страха, в котором она жила последние часы.

— Всё? — спросила Таня от двери. — Его не надо реанимировать? Мне можно снова дышать?

— Можно, — буркнула Вера. — Но тихо.

Таня кивнула и ушла в комнату, прикрывая за собой дверь. Умница. Даже она понимала, когда лучше исчезнуть.

В кухне остались только они. Вера накладывала повязку медленно. Очень аккуратно. Руки её дрожали. Мирон заметил это сразу.

— Всё кончилось, — тихо сказал он.

Она коротко вскинула на него взгляд.

— Я знаю.

— Тихонова взяли.

— Я знаю.

— Документы сработали.

— Я знаю!

Голос сорвался неожиданно.

Вера отложила бинт и резко отвернулась.

Потому что ещё чуть-чуть — и она либо расплачется, либо ударит его.

А возможно, и всё сразу.

— Вера…

— Не сейчас.

— Нет. Сейчас.

Она всё-таки повернулась. И в ту же секунду оказалась между его колен. Потому что Мирон встал — вопреки всему, конечно — и притянул её к себе одной здоровой рукой.

— Я вернулся, — сказал он, глядя ей прямо в глаза.

И вот тогда у неё действительно потекли слёзы.

Злые.

Горячие.

Унизительно счастливые.

— Да, — выдохнула Вера, ударив его кулаком в грудь. — Да, ты вернулся, ненормальный. Ещё раз так сделаешь — я тебя сама добью.

Он усмехнулся сквозь усталость.

— Верю.

Она уткнулась лбом ему в плечо.

И только теперь позволила себе дрожать.

Его пальцы зарылись в её волосы.

Долго.

Молча.

Очень бережно.

А потом он тихо сказал ей в макушку:

— Я тебя люблю.

Вера замерла.

Всё внутри на секунду стало пустым, звонким и невозможным.

Она медленно подняла голову.

— Что?

Мирон смотрел так, будто дороги назад больше не было.

И не будет.

— Люблю тебя, — повторил он хрипло. — И, кажется, уже давно. Просто дошло поздно.

Вера зажмурилась.

Засмеялась сквозь слёзы.

— Господи, — выдохнула она. — Ну конечно. Конечно именно так. Вся жизнь — ужас, дождь, кровь, а ты признаёшься мне на кухне после перестрелки.

— Романтично не умею.

— Я тоже.

— Тогда скажи, как умеешь.

Она посмотрела на него — мокрого, уставшего, раненого, страшного и любимого.

И ответила честно:

— Я тебя тоже. Очень. И это ужасно неудобно.

Он впервые рассмеялся по-настоящему.

И поцеловал её.

Прямо там.

Под светом кухонной лампы.

Под шорох дождя.

Под одобрительное:

— Ну наконец-то, господи!

от Жоры из комнаты.