Глава 41

- Маленькая моя, - я протянула руку и дрожащими пальцами убрала волосики с её глаз. - Дядя Витя ничего не разрушал. Просто так получилось, что все, кто тебя любят, оказались от тебя очень далеко. Папа был вынужден уехать. Я так долго не могла к тебе приехать. Дядя Витя занимался очень серьёзными делами.

- Серьёзнее, чем я? - сжав губы, спросила дочь.

- Нет, конечно. - улыбаюсь через силу и стараюсь не разреветься. - Разве может быть на свете что-либо важнее тебя? Просто иногда мы не можем делать то, что нам хочется. Дядя Витя, например, очень хотел увидеть тебя и встретить, но попал в аварию. Ему сейчас очень тяжело и больно, но самое главное, он очень переживает из-за того, что не может тебя обнять.

Она сосредоточенно чешет нос и кивает. В огромных шоколадных Витькиных глазах застыла вселенская грусть и какая-то недетская мудрость.

- Ты знаешь, мамочка, - её голос становится очень тихим, она наклоняется вперёд и почти ложится грудкой на стол. - Мне иногда кажется, что я люблю дядю Витю так же, как папочку, даже, может, чуть больше. Это значит, что я плохая девочка? - всхлипывает она.

- Маленькая моя, - слёз уже не удержать, они просто катятся по щекам. - Иди ко мне. Ты самая хорошая девочка на свете. И не важно, кого и как ты любишь. Главное - ты любишь, и они тебя тоже очень любят.

Я тяну к ней руку. Дашка соскальзывает со стула и бежит ко мне, огибая стол. Её прикушенные губёнки трясутся, она начинает плакать навзрыд, утыкаясь лицом в мой живот, обхватывая его руками. Резкий толчок изнутри заставляет её замереть. Она медленно выпрямляется и кладёт ладони на мой животик.

- Что это, мамочка? - всхлипывая, шепчет она.

Толчок повторяется. Она изумлённо поднимает бровки и складывает губки буквой «О».

- У тебя там живёт ребёночек. - с важным видом выдаёт она.

- Да, солнышко. - нежно глажу её по голове, смахивая слезы. - У мамы в животе живет твой братик.

- Братик? - она поднимает голову и испытывающе смотрит мне в глаза. - Мой? Самый настоящий? Как Марат?

- Да, родная. Самый настоящий. Только он сначала будет очень маленький, но потом обязательно вырастет и станет как Марат.

- А когда он родится, ты будешь меня любить так же или меньше? Или... - она всхлипывает, отступает на шаг и прячет руки за спину. - Или тогда старый ребёнок вам с папочкой будет уже не нужен? И вы навсегда отдадите меня бабушке и дедушке?

- Детка, иди ко мне. - протягиваю к ней руки, и она делает робкий шаг, маленький, словно проверяет силу моей любви ко мне. - Дашунь, моя любовь к тебе никогда не станет меньше. Ты моё самое яркое солнышко. Иди ко мне.

Она залезает ко мне на колени и обхватывает руками, пальцами вцепляется в блузку, как маленькая обезьянка, и глубоко выдыхает. Её тельце продолжает вздрагивать, всхлипывания ещё очень частые.

- А когда мы поедем домой? - голос вибрирует от ноток пережитой истерики.

- Как только меня выпишут из больницы, и как только дяде Вите станет хоть немного лучше.

Закусываю губы, прижимаю к себе изо всех сил и до сих пор не могу простить себе, что отпустила её. Оставила одну. Но прекрасно понимаю, что на тот момент это было самое правильное решение, как бы Витька меня за него не ненавидел, я вывела дочь из-под удара. Тогда это было самое важное.

- А папочка?

Вот он, тот вопрос, который я жду и который так боюсь. Который нужно разрешать, и чем быстрее, тем лучше.

- Дашунь, понимаешь, иногда люди уходят. - вздохнув, начинаю я.

- Потому что перестают любить? - она опять всхлипывает и опускает голову, рассматривая дрожащие пальчики. - Потому что он находит другую семью, как папочка нашёл тётю Аню?

- Нет, малышка, не поэтому. Потому что приходит время. Потому что так происходит. Мы остаёмся здесь, а кому-то нужно уходить.

- Чтобы никогда не вернуться? - выдыхает она, поднимая голову.

- Да, Дашут, чтобы никогда не вернуться.

- Даже ко мне? - на глазах опять слезы.

Я готова оказаться где угодно в эту минуту, лишь бы не видеть этого несчастного личика. Готова сделать что угодно, лишь бы вернуть на него улыбку.

- Да, малышка, они не возвращаются даже к тем, кого любили больше жизни. И не потому что не могут или не хотят, а потому что...

- Умерли. - тихо шепчет она.

Моя маленькая умная девочка. Которая поняла всё сама, пока я пыталась сделать это безболезненно, которая осталась одна тогда, когда ей больше всего нужна была защита. У которой было всё, кроме родителей, которые так и не смогли быть рядом с нею.

Вытерев слёзы, я прижала её к себе ещё сильнее, давая слово больше не оставлять её одну. Давая себе слово бороться за неё, даже с Витькой. Бороться до конца, пока хватит сил.

- Да, маленькая, - шёпотом говорю я, - потому что они умирают. И смотрят на нас теперь с неба, оберегая и защищая, часто от нас самих. Вот так и папочка. Он сейчас и не с тобой, и ближе, чем когда был живой. Потому что он теперь всегда вот тут.

Кладу ладонь на её грудку и чувствую, как быстро и сильно стучит маленькое сердечко.

- И он будет тут всю твою жизнь, пока ты его помнишь, пока ты его любишь. - тихо говорю я, глядя в её глазёнки.

Она несмело улыбается сквозь слезы, кладёт голову мне на грудь и глубоко дышит.

- Значит, он будет со мной, пока я не стану старенькой бабушкой. - удовлетворенно говорит она.

Я чувствую, что один узел развязывается в моей груди, но остаётся развязать ещё один, и это не легче, а ещё, ещё в сотни раз тяжелее. Но для одного дня достаточно. Тем более, подняв глаза, я вижу, как в дверях появляется Владислав.

- Ольга.

Он скидывает длинное пальто и наклоняется, целуя мои волосы. Развернувшись, садится на свободный стул и внимательно смотрит на меня, постукивая пальцами по столу.

- Деда. - всхлипывает Дашутка. - А ты знаешь, что мой папа умер.

- Зайчонок, - его лицо смягчается, и он протягивает к ней руки, - мне очень жаль. Твой папа был хорошим человеком и очень тебя любил.

Дочь соскальзывает с моих колен и тут же оказывается в его объятиях, утыкается ему в грудь и рыдает. Он гладит её по волосам, шепчет на ушко, какая она сильная и как Тагир её любил. Что теперь он всегда будет рядом с ней, как и дедушка, бабушка, мама и, твою-то мать, папа. Я замираю, надеясь, что дочь не заметила этой оговорки, что пропустила её мимо ушей, судорожно придумывая способ выйти из этой ситуации. Не сейчас, не вот так. Я вижу, как замирает Владислав и, поднимая глаза, беспомощно смотрит на меня.

- Папа?

Дашка замирает и смотрит на нас, переводя взгляд с одного на другого.

Чёрт! Чёрт!

- Зайчик, - протягиваю руку через стол и беру её тёплую ладошку, - дедушка говорит о том, что даже сейчас папа для нас как живой. И ничто это не изменит. - улыбнувшись говорю я. - Вот и всё.

- И всё. - повторяет она, поджимая губы, опуская голову, глядя на меня из-под бровей.

Руки скрещены на груди. Я вздрагиваю, потому что вижу перед собой Витьку, его полное повторение, в котором нет ни черта от меня. Всё его, от взгляда до словечек, которые вылетают из неё как горох из перезревшего стручка.

- А дядя Витя? Дядя Витя?

- Что дядя Витя? - потеряв нить разговора, спрашиваю я.

- Та тётя в аэропорту сказала, что жить я теперь буду с дядей Витей, а не с тобой. - обиженно потянула Дашка. - Что теперь он будет моим папой.

Я бросила быстрый взгляд на Владислава. Он пожал плечами и отвернулся к окну.

- Я хотел предупредить тебя, Оль. - глухо прошипел он, - Но потом вы исчезли оба, и ещё всё это. Просто вылетело из головы.

- Маленькая моя, - слова вязнут на зубах ирисом «Золотой ключик», - мамочка пока болеет, никто не знал, что дядя Витя попадёт в аварию. И мы с ним решили, что ты пока поживёшь с ним. А я буду к тебе приезжать.

- Но ведь у него не будет маленького братика. - разочарованно тянет дочь.

- Так и у меня его пока нет. - улыбаюсь через силу. - Вот когда он будет, ты уже будешь со мной.

- Честно? - протягивает мне ручку с оттопыренным мизинчиком. - Давай на мизинчиках поклянёмся.

- Конечно честно, моя родная.

Обхватив её пальчик своим, трясу рукой, и вижу, как её личико расправляется, как из глаз уходит боль и страх.

- А как мне теперь называть дядю Витю? - склонив голову на бок, смотрит на меня очень внимательно. - Ведь если я буду называть его папой, папулечка же на меня обидится.

- Не думаю, солнышко. - поправляю волосики, падающие ей на глаза, заправляя их за ушко, - Но, чтобы быть в этом уверенной, называй дядю Витю так, как ты считаешь нужным, я не думаю, что он будет настаивать, чтобы ты его называла папой.

Она кивает и, наконец, улыбается. Спокойно. Улыбается так, как должна улыбаться маленькая девочка.

- Оль, - Владислав поднимается, держа её на руках, - нам пора. Ещё полчаса и начнутся пробки.

- Да, конечно.

Встаю и подхожу к ним, упираюсь лбом в Дашкин животик и делаю «козу».

- Мамуууля! - смеётся она, обхватывая мою голову ладошками. - Мне щекотно!

- Я люблю тебя, солнышко.

Её мягкие губы касаются моих щек, глаз, лба.

- Я тоже тебя люблю, мамочка. Очень, очень сильно! До солнца и обратно. - шепчет она мне в ухо. - И передай дяде Вите, что его я тоже люблю.

- До солнца и обратно? - поднимаю я бровь.

- Угу. - кивает она. - До солнца и обратно, мамуль.

- Хорошо, рыбка. Обязательно ему передам.

Стою у окна и машу им рукой, глядя, как Влад сажает её в детское кресло и застегивает ремни безопасности. Воздушные поцелуи, сердечко ладонями, её улыбка. Всё скручивается внутри в огромный, истекающий кровью, пульсирующий болью узел. Влад садится в машину, и они трогаются. Машу им вслед, приложив руку к губам, чувствуя на них соль своих слёз. Не сразу понимая, что кто-то трогает меня за плечо.

- Ольга! Оля!

Айболит. Резко поворачиваю голову и смотрю ему в глаза.

- Витя... - выдыхаю я.

- Он пришёл в сознание, Оль. - кивает Сашка.

И я уже ничего не слышу, отталкивая его, бегу к лифтам. Мне нужно наверх, мне нужно к нему. Немедленно. Сейчас.