Глава 44

- Оля, когда его выписывают?

Влад отложил газету и посмотрел на меня поверх очков.

- Ммм, Сашка сказал, что уже послезавтра, Владислав Сергеевич. Он просто отвратительно ведёт себя в больнице. И его не выписывают, его просто выкидывают оттуда за постоянное нарушение порядка. Он заставил Перстнера принести ему гитару и всю ночь не давал спать всему отделению, горланя все песни «Нау».

- Он всегда любил музыку. - хмыкнул Влад.

- Кто бы сомневался, - протянула я, закатывая глаза вверх. - Вот только кому-то медведь на ухо не просто наступил, а изрядно так потоптался.

Загрузив в посудомойку посуду, выставила программу и оглянулась.

- Мамусечка, а можно ещё одну пироженку?

Дашка сидела рядом с дедом и ложкой выковыривала крем из эклера. Рядом на тарелке лежало ещё два растерзанных пирожных.

- Детка, пока ты не съешь всё это безобразие, больше эклер ты не получишь. - улыбнувшись, сказала я, усаживаясь напротив них и допивая остывший кофе.

- Деда! - зашептала она так тихо, что, наверно, было слышно в подъезде. - Быстро съешь это липкое тесто, пока мусик не видит.

Я хихикнула и тут же сделала лицо серьёзным, как только она подняла на меня свои глаза.

- Мусечка. - поджав губы и прищурившись, потянула она. - А налей мне ещё молочка.

- Молоко на столе. - незаметно улыбнувшись, отрезала я.

- Не-е, оно уже тёплое, - вытянув губки в трубочку, заныла она. - А я хочу холодненького из холодильничка!

Вот ведь лиса! Выдохнув, встала и, взяв её стакан, подошла к холодильнику. Пока наливала ей молоко, улыбалась, слушая их возню за спиной.

- Дедуля, давай, скорее пихай в рот!

- Дашутка, я уже сытый. Деда не может столько съесть. - сопротивлялся Влад.

- Да? Не может? - шипела она. - А курить на балконе, когда ба не видит, деда может?

- Дарья!

- Ешь пироженки! Тогда я буду могильней могилы! Видишь, рот на замочичек закрыла. Ешь пироженки! А то скажу ба, что ты невозможный деда! А ещё скажу, что ты любишь тётю Свету из соседнего подъезда.

Я замерла, прикрыв открытый рот рукой, даже забыв про молоко.

- Ты с чего это взяла, маленькая шпионка? - шикнул Владислав.

- Потому что она сказала тёте Маше, что ты до сих пор сусальный пень.

Закрыв глаза, я прикусила кулак, лишь бы не рассмеяться.

- Кто? - опешив, переспросил Влад.

- Сусальный пень. - чуть не по слогам отрапортовала Дашка.

За моей спиной воцарилась тишина. Отсчитав до двадцати, я чертыхнулась, увидев, что, увлёкшись беседой за столом, вылила почти полпакета молока, залив всю стойку. Быстро протерев всю поверхность, повернулась.

- Мамусечка, я всё съела! - дочь протянула мне чистую тарелку. - Ещё пироженку.

Вздохнув, положила ещё один эклер маленькой аферистке, возвращаясь к своему, окончательно остывшему кофе, который уже пила стоя, облокотившись попой о стойку.

- Дашут, давай скорее, у тебя скоро занятия. Через пять минут выходим. - улыбнулась, глядя на то, как в жесточайших мучениях погибает очередная трубочка с кремом на тарелке дочери.

Уже убирая со стола, пока Дашка собиралась в своей комнате, подняла глаза на Влада.

- Тётя Света? - дёрнув бровью, хмыкнула я.

- Оль, да я без понятия вообще, кто это такая. - растерянно протянул Влад. - И вообще, что это за хрень: сусальный пень?

- Я думаю, - ухмыльнулась, наслаждаясь его растерянностью, - что это означает сексуальный мэн.

Поперхнувшись кофе, Влад покраснел, медленно поставил кружку на стол и прошипел:

- На хер это грёбаный город. Может, вернёмся в Рыбушкино? Мне только пускающих слюни баб не хватало на старости лет.

Я замерла. Переезд в Рыбушкино в мои планы не входил. Я уже всё подготовила. Мне нужен был только завтрашний день. Хотя бы день! Уже в полночь нас с Дашкой не будет в стране.

- Давай дождёмся Витьку. Пусть он решает, где будет жить Дашка. Скорее всего, он увезёт её в Германию к жене. - глухо прошептала я, садясь на стул, бесцельно глядя в окно.

- Детка, я даже не представлял себе, что этот сукин сын такое сделает! Я до сих пор не могу понять больной ход его мыслей. Чего ему не хватало? - покачал он головой, сцепляя руки, лежащие на столе, в замок. - Вот ведь ублюдок. Что говорит Витька?

- Ничего. Мы не говорили на эту тему. - вздохнула я. - Но я слышала, как он сказал ей, что как только выпишется, сразу улетит с дочерью к ней. Значит, это не просто сделка. Значит, там что-то другое.

- Но ты же знаешь, что мой внук любит только тебя, Оль.

Он накрыл своей горячей ладонью мои трясущиеся, ледяные руки.

- Но иногда этого мало, Владислав Сергеевич. Любви иногда просто не хватает.

* * *

Забросив дочь на занятия, доехала до универа и написала заявление на отпуск за свой счёт, оставляя за собой право ведения занятий дистанционно. Ещё месяц, и я уйду в декрет, а что будет через три года, там будет видно. Мне сейчас самое главное разобраться в своей жизни с текущими проблемами, а не рыдать около колодца. Заскочив в свой кабинет, я открыла сейф и достала из него пакет с документами, поддельными паспортами, деньгами, сим-картами. Со всем тем, что в своё время получила от Кита. Другая жизнь, новая я, всё с нулевой точки отсчёта, но уже без него. На этот раз окончательно.

Адвокат позвонил ближе к двум, подтвердив, что сегодня я должна быть уже в десять на взлётке. Частный борт, частный аэродром, минимум проверок, максимум бабла.

- Ольга, вы точно понимаете, что делаете? - в голосе мужчины тревога и замешательство.

Он больше недели отговаривал меня от этого шага.

- Ольга, это похищение, вы хоть это понимаете? Это статья! - сдавливая переносицу пальцами, снимая очки в дорогой оправе, протирая и без того чистые стёкла и опять нервно водружая их на нос, говорил он.

- Это моя дочь! - сухо говорила я. - Я имею право!

- Вы его не имеете! По суду вы даже подходить к ней не имеете права без того, чтобы рядом находился ваш бывший муж или оговорённые в постановлении люди. Оля, одумайтесь!

- Нет! Он её увезёт, и я её больше не увижу! Это моя дочь! Я её выносила, я её родила, я не спала ночами, рыдая у палаты в больнице, когда её оперировали, я сделала для неё всё!

- Это не имеет значения. Он её отец! И сейчас все права на девочку у него.

- Я её увезу. С вашей помощью или без неё.

- Чёрт с вами! Это уже давно превратилось в дьявольскую карусель. Куда вы полетите?

- Кипр. Там всё уже давно готово.

- Отлично. - сдался мужчина. - Но предупреждаю, если Татарский её заберёт, больше вы вашу дочь не увидите, ему просто достаточно будет подать ходатайство и всё. И это даже без привлечения вас к уголовной ответственности за похищение ребёнка.

- Ему сейчас будет не до этого. - хмыкнула я. - А за то время, пока он будет пытаться отмыться от статьи о заказном убийстве и терроризме, я уже исчезну вместе с дочерью.

- Это просто какое-то безумие. - обхватив ладонью лоб, прошипел он.

Но мне было всё равно. Падение уже длилось слишком долго, и сколько бы я не махала руками, пытаясь его остановить, разбиться о камни нашей любви я могла только один раз. Так зачем стараться быть понимающей, зная, что оружие в его руках уже направлено в моё сердце, и курок спустится сразу же, как только он выйдет из больницы. Я знала, что уже в конце следующей недели, в пятницу, в двадцать ноль-ноль, джет холдинга Татарских улетает в Берлин, а это значит, что Виктор уже всё решил.

И вот я уже звоню Владу, предупреждая его о том, что вечером мы с Дашей идем в кино, потом в кафе. Чтобы они нас не ждали и ложились спать, делая ударение на том, что это, скорее всего, мой последний вечер рядом с дочерью, и мне он необходим, как воздух, чтобы я могла надышаться ею.

Он спокойно выслушивает меня, молча, ничего не говоря. И только в конце тихо говорит:

- Береги её, Оль.

А потом в трубке тишина. Тишина, которая оказывается громче любого крика, любого взрыва, которая закладывает уши до боли, и, уронив голову на сложенные на руле руки, я рыдаю, понимая, что в очередной раз сжигаю мосты, вырываю душу с мясом, предаю так, что уже не простят и не забудут.

И снова скорость. И снова боль.

- Мамулечка, а мы куда?

Её голос сзади — мой якорь, который напоминает мне, для чего всё это, который не дает мне выжать тормоза и бежать обратно.

- Детка, мы сейчас немного полетаем, и уже утром ты будешь на море. - нервно улыбаясь в зеркало заднего вида, ловя её взгляд, говорю я.

- Мы к тёте Ане и Марату? - поджав губы, ждёт моего ответа, наклонив голову на бок.

- Нет, зайка, мы летим в другое место. На большой красивый остров. Ты же хотела, чтобы мамочка была с тобой?

Дорога несется серой лентой, ещё немного и поворот на Остафьево, у меня ещё есть время. Нужно быть раньше, так как время вылета может измениться, а самое главное, я чувствую какое-то внутреннее беспокойство, словно за мной идут по пятам, отдавая себе отчёт, что это обыкновенная паранойя вины. Я совершаю преступление и жду, что наказание неминуемо наступит, что в последнюю минуту всё сорвётся.

- А дядя Витя? Он тоже с нами полетит?

Дыхание перехватывает. Детка, как бы я этого хотела, как бы хотела, но, наверно, уже не в этой жизни. Наверно, потом, когда-нибудь, когда высохнут все реки и горы станут песком, возможно, тогда мы сможем начать всё с нужной точки отсчёта, но не сейчас.

- Дашут, дядя Витя не сможет с нами полететь. Сейчас не сможет, - быстро добавляю я, заметив, как заблестели её глаза, - Но потом он обязательно прилетит. Я не знаю когда, но мы у него спросим. Потом.

Она вздыхает и кивает, отвернувшись к окну, рисуя пальчиком на стекле сердечки, выводя буквы, которые складываются в крамольную фразу «Папа + Мама = любовь».

* * *

Начинался мокрый снег. Тяжелые хлопья, вперемешку с холодными каплями дождя, падали и таяли, превращая землю в чавкающее месиво.

- Ольга Валерьевна! Вылет немного задерживается. Нужно подождать минут двадцать.

Мужчина смотрит на меня, ожидая ответа.

- Хорошо! Мы подождём.

В холле прохладно. Дашка кутается в пуховичок и сонно зевает. Чувство тревоги нарастает. Сердце начинает разгоняться. Я стою около окна и смотрю на стоящий самолет, от которого отъезжает топливозаправщик. Бросаю взгляд на часы: уже почти половина одиннадцатого. Чёрт, скоро начнёт звонить Влад и спрашивать, где мы. Перевожу телефон в режим полёта и вижу, что ко мне опять подходит работник аэродрома.

- Всё готово, Ольга Валерьевна. Вы можете подняться на борт.

Наконец выдыхаю и, взяв Дашку за руку, выхожу через стеклянные двери на взлётное поле.

Она убегает вперёд и, взяв за руку стюардессу, поднимается по трапу. Я иду медленно, стягивая ледяными пальцами на горле воротник пальто. Всё как во сне. Дышать с каждым шагом становится всё труднее, я начинаю задыхаться. Звуки за моей спиной глухо бьют в спину. Сигналы клаксона, крик в громкоговорителе:

- Водитель автомобиля «Мерседес» с государственным номером АО888О немедленно покиньте пределы взлётного поля.

Звуки сирен, ещё далёкие, но постепенно приближающиеся. Рука касается поручня трапа.

- Ольга!

Его голос как выстрел. Я замираю и медленно поворачиваюсь, даже не осознавая того, что рука уже сжимает оружие, направленное ему в грудь. Я смотрю в его глаза и вижу в них ярость, которая сжигает меня дотла.

- Значит, вот так? - его крик несётся над полем. - Значит, мы с тобой дошли до этого, малыха?

- Уходи! Убирайся! - мой голос срывается в хрип. - Дай нам улететь! Я не отдам её тебе!

- Давай, Оль! Попробуй! Это моя дочь, и ты её увезёшь только через мой труп! Стреляй, стреляй, дрянь.

Он медленно идёт ко мне, не отводя глаз. Полы длинного пальто развеваются на ветру. Всё как в замедленной съёмке. Нереально, слишком нереально.

Звук снятого с предохранителя пистолета эхом разносится в звенящей тишине, перекрывая звуки сирен.

Он даже не замедляет шаг. Выстрел. Глаза в глаза. Выстрел. Воздух вибрирует, трещит. Сзади к нему бегут полицейские.

- Татарский Виктор Владимирович! Немедленно остановитесь.

Он останавливается, не сводя с меня глаз. Я медленно опускаю оружие и улыбаюсь.

- Татарский Виктор Владимирович, вы задержаны по подозрению в совершении преступлений, предусмотренных статьями 205 и 105 уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации. Руки!

Щелчок наручников. Его взгляд и ухмылка, кривая, жестокая.

- Беги, сука! Беги, пока можешь. Только ты нигде не спрячешься. Я найду тебя и заберу её.

Он медленно отворачивается. Я вижу, как его уводят. Вижу водителя, который уже звонит, скорее всего, адвокату. Усталость и дикая, опустошающая слабость накатывают на меня, ноги не держат, я падаю на ступеньки, запрокидывая голову, и кричу в черно-серое тяжёлое небо, ощущая, как по щекам, смешиваясь с дождём, текут слезы, не чувствуя ни черта, кроме раздирающей боли. Боли по любви, которой уже не было, которую я только что расстреляла в упор.