Глава 11. Деревяшка

Ева

Десять лет назад

Зачем я сюда пришла?

Стою перед дверью его квартиры. В руках — бутылка вина.

Дурацкая идея. Надо было отказаться. Но я здесь.

Звоню. Дверь открывается почти сразу. Амир в простой чёрной футболке, в джинсах, босиком. Волосы влажные и растрёпанные, а улыбка широкая, обезоруживающая.

Чёртовы ямочки...

— Пришла, — говорит он.

— Передумать ещё не поздно?

— Поздно. Заходи.

Это квартира-студия. Небольшая, но с огромным окном во всю стену с видом на ночной город. Минимум мебели — кровать, диван, стол. И здесь же кухонный уголок, откуда пахнет чем-то невероятно вкусным.

— Ты готовишь? — не скрываю удивления.

— А ты думала, закажем пиццу?

— Честно? — смотрю парню в глаза. — Да.

Он хмыкает. Забирает у меня вино, кивает на стол.

— Садись. Через пять минут всё будет, — подмигивает.

Я... почему-то не верю ему. Не верю его интересу к моей скромной персоне. Но сажусь. Потому что пришла вывести Амира на чистую воду.

Ну зачем я ему?

Оглядываюсь. На стене — клюшка с автографами. На полке — несколько кубков, фотография его команды. Я-то думала, он хвастаться начнёт, понтоваться. Но кубки пылятся на полке, будто ему всё равно.

Амир возится у плиты. Широкая спина, татуировка выглядывает из-под рукава. Мышцы перекатываются под тканью, когда он переворачивает что-то на сковороде.

Отвожу взгляд. Не пялься, Волжанская. Ты здесь, чтобы доказать себе, что он обычный мудак. Один ужин — и всё станет ясно.

— Держи.

Передо мной появляется тарелка. Стейк, паста, какой-то соус.

— Сам готовил? — уточняю я.

— Нет, эльфы помогали.

— Смешно.

— Ешь давай.

Беру вилку, нож. Отрезаю кусочек мяса, кладу в рот.

Чёрт... Вкусно. Реально вкусно.

— Ну? — он садится напротив, смотрит выжидающе.

— Съедобно.

— Съедобно, — передразнивает. — Да ты просто тащишься, признай.

— Много о себе думаешь, Сафин.

— В самый раз о себе думаю.

Начинает есть и сам, но я вижу — следит за мной. За каждым движением. Это напрягает. И почему-то одновременно греет.

— Расскажи о себе, — говорит он вдруг.

— Что рассказать?

— Всё. Почему медицина. Любимый цвет. Короче, всё.

Молчу. Он ждёт. Терпеливо, не давит.

— Родители погибли, когда мне было пятнадцать, — говорю наконец. Сама не знаю, почему именно об этом. — Автокатастрофа. Нас с Данилой забрала бабушка.

Он не отводит взгляда. Не говорит «соболезную» или «как жаль». Просто слушает.

— Бабушка — нейрохирург, — продолжаю я. — Военный врач. Жёсткая, как сталь. Таскала меня в госпиталь с детства. Учила читать снимки, пока другие дети в куклы играли.

— Поэтому медицина?

— Да. Хочу понимать, как там всё работает. Почему люди делают то, что делают.

— И как? Понимаешь?

— Не всегда.

Он усмехается.

— А меня понимаешь?

— Тебя — в последнюю очередь.

— Я обожаю твою честность, Ева.

Разливает вино по бокалам. Поднимает свой.

— За честность.

Чокаемся. Делаю глоток. Вино хорошее, вкусное.

— Теперь ты, — говорю я. — Рассказывай.

— Что рассказывать? Всё и так есть в интернете.

— Мне плевать на интернет. Рассказывай по-настоящему.

Он молча смотрит на меня. Долго. Будто решает, что именно мне можно поведать.

— Отец отвёл меня на хоккей в пять лет, — говорит наконец. — Я ненавидел игру поначалу. Холодно, жёстко, больно. Но потом втянулся.

— Почему?

— Потому что это было единственное место, где я мог злиться. Бить. Выигрывать. И за это не наказывали, а хвалили.

— Злиться на что?

Он крутит бокал в пальцах.

— На всё. На то, что денег не было. Что мать пахала на трёх работах. Что пацаны во дворе считали меня чуркой и лезли в драку.

Чуркой. Слово бьёт по ушам.

— И ты дрался?

— Ещё как. Пока тренер не сказал: хочешь бить — бей на льду. Там это называется «жёсткая игра», а не «хулиганство».

Он говорит это спокойно. Без жалости к себе, без надрыва. Просто факты.

— Ты один в семье?

— Нет, ещё два брата. Тимуру пятнадцать, Кариму десять. Мелкие ещё. Тимур тоже на коньках гоняет.

Он улыбается. Мягко, тепло. Первый раз вижу его таким.

— А Карима в хоккей пока не берут, он щуплый слишком. Братишка бесится.

— Ты их любишь, — улыбаюсь я.

— Они — мои. Конечно, люблю.

Простые слова. Но от них что-то сжимается в груди.

Данила говорил: Амир поверхностный, думает только о себе. Что он бабник. Данила врал? Или Амир врёт сейчас?

— Потанцуем? — он вдруг встаёт, протягивает руку.

— Что?

— Танец. Ты, я, музыка.

— Здесь нет музыки.

Он достаёт телефон, тыкает что-то. Из колонки льётся медленная мелодия.

— Теперь есть.

— Я не умею танцевать.

— А я буду вести.

Не знаю, как у него это получается, но я вдруг беру его за руку. Он поднимает меня и притягивает к себе — близко, но не вплотную. Ладонь ложится на талию. Тёплая, большая.

Качаемся под музыку. Медленно. Почти не двигаясь. Его дыхание щекочет висок. Сердце стучит как бешеное.

— Ева.

— Что? — поднимаю голову, чтобы взглянуть в его лицо.

— Я тебя сейчас поцелую, — говорит он.

— Опять без разрешения?

— Нет. С предупреждением.

Его лицо близко. Зелёные глаза тёмные, зрачки расширены.

— А если я скажу «нет»?

— Тогда не поцелую.

— А если скажу «да»?

— Тогда поцелую. Так что ты скажешь?

Нервно прикусываю губу.

Что сказать? Это ведь просто поцелуй, не больше.

Да?

— Да, — шепчу я.

Его губы мягко накрывают мои. Не так, как на катке — жадно и нагло. А медленно, осторожно, будто я хрустальная.

И меня ведёт...

Цепляюсь за его плечи. Он углубляет поцелуй, язык скользит по моей нижней губе. Впускаю. Вкус вина, тепло, его запах. Руки скользят по спине. Большие ладони, горячие даже сквозь одежду. Прижимает к себе сильнее, и я чувствую его твёрдое тело.

— Амир... — выдыхаю ему в губы.

Он целует шею. Губы обжигают мою кожу, и колени слабеют.

Его руки забираются под свитер... Пальцы на голой коже...

И тут меня накрывает паника.

Деревяшка. Скучная. С такой невозможно быть.

Упираюсь ладонями ему в грудь.

— Стой.

Он замирает мгновенно. Руки застывают на моей талии, но Амир не убирает их.

— Стой, — повторяю. — Я... не могу.

Отступает на шаг. Дышит тяжело. Смотрит на меня. Не злится, не раздражён. Просто ждёт.

— Прости, — выдавливаю я. — Это не ты виноват.

— А кто?

Чёрт! Ну не могу я ему такое рассказать.

— Ева.

— Никто, — бросаю резко.

Разворачиваюсь, отхожу к окну. Обнимаю себя руками.

Ты идиотка, Волжанская. Самое время бежать отсюда, пока со стыда не сгорела.

Амир уже за моей спиной, но не касается. Чувствую его дыхание, оно щекочет макушку.

— Я же должен как-то корректировать своё поведение с тобой, — произносит неуверенно. — И я пока не сильно понимаю, что происходит.

Стыдно ужасно, но я всё-таки шепчу:

— Был один человек. До тебя. Он... — голос застревает в горле. — Он сказал, что я...

— Что?

Слово не идёт. Застряло, словно кость.

— Деревяшка! — выплёвываю наконец. — Сказал, что мне скучно в постели. Что я лежу, как деревяшка. Что с такой, как я, невозможно быть.

Я не рассказываю о том, что он был моим первым парнем. Что полгода уговаривал меня заняться сексом. Что у нас был всего один раз, а потом я услышала вот такой вердикт. Деревяшка.

Оборачиваюсь, чтобы посмотреть в лицо человеку, на которого сейчас произвела умопомрачающе ужасный эффект.

Дура.

Выражение лица Амира, сначала недоверчивое, быстро меняется. Что-то тёмное появляется в глазах.

— Имя.

— Что? — кажется, я глохну.

— Имя этого мудака, — чеканит жёстко.

— Зачем тебе?

— Хочу найти и сломать ему челюсть.

— Амир...

— Имя, Ева.

— Господи... — дёргаюсь в сторону. — Да никому ничего не надо...

Амир ловит меня за плечи. Потом берёт моё лицо в ладони.

— Этот тип — конченый. Он не умеет обращаться с женщиной и не знает, что такое «медленно» и «нежно». То, что он сказал — его собственная ущербность.

Слёзы жгут глаза. Моргаю, не давая им пролиться. Может, он сейчас просто пытался утешить, но именно это я и хотела услышать.

— Мы не будем ничего делать, пока ты не готова, — продолжает он. — Месяц, год, сколько угодно. Мне похуй. Я подожду.

И я сама целую его. Встаю на цыпочки и тянусь к губам. Амир подхватывает за талию...

Он... нравится мне.

И Данила всё-таки врал.

Наши дни

Утренний обход. Палата за палатой. Давление, жалобы, назначения. На автомате. Мозг занят другим.

Его слова: «Ты отбила у меня желание жениться».

Не думай. Работай.

Выхожу из очередной палаты. Иду по коридору. И торможу.

Амир сидит на подоконнике в конце крыла. Серая футболка, спортивные штаны, босые ноги. Провода холтера выглядывают из-под ворота. В руках кружка — над ней вьётся пар.

Подхожу.

— Что ты тут делаешь?

— Гуляю, — лениво улыбается он. — Блевану скоро, пялясь на стены палаты.

От VIP-палаты блеванёт? С кожаным диваном, телевизором и таким видом из окна? Может, в общую перевести? К бабушкам с инсультами...

— Почему ко мне не заходишь? — спрашивает Сафин.

— Зайду. Позже.

Он отпивает из кружки, не отводя от меня глаз.

Мимо проходят две медсестры. Молоденькие, накрашенные с явным перебором. Обе пялятся на Амира так, будто он шоколадка, а они на диете. Одна шепчет что-то подруге, та хихикает.

Он не смотрит на них. Смотрит на меня.

— Чай будешь? — спрашивает вдруг.

— Нет.

— Злая с утра.

— Я всегда злая.

— Враньё, — он усмехается. — Ты бываешь другой.

— Ты меня не знаешь.

— Знаю, — говорит тихо. — И лучше, чем ты думаешь.

Хочется сказать ему, что за десять лет я явно могла измениться. До неузнаваемости, блин! Вместо этого разворачиваюсь и ухожу быстрым шагом.

Заворачиваю за угол — и влетаю в кого-то. Папка с картами падает на пол, листы разлетаются.

— Простите!

Поднимаю глаза. Филипп Курган. Как всегда, при костюме и дежурной улыбке. Что-то он зачастил.

— Ева Сергеевна, — он присаживается, собирает бумаги. — Простите, не заметил.

— Ничего.

Выпрямляется и протягивает папку. Слишком близко стоит.

— Я Вас искал.

— Зачем?

— Хотел повторить приглашение на ужин. Сегодня.

— Я уже ответила.

— Знаю, — улыбка становится лучезарнее. — Но у меня появился аргумент.

— Какой?

Он подаётся ближе и понижает голос.

— У меня есть кое-что интересное про Вашего пациента. Про Сафина.

Внутри холодеет, но лицо я держу каменным.

— Что именно?

— А вот это — за ужином.

Вглядываюсь в него. Улыбка прилизанная, взгляд масленый. Скользкий тип.

— Могу выпить с Вами кофе в перерыве, — говорю ровно.

— По коктейлю. Вечером, — выставляет свои условия.

— Где?

— Ресторан «Маяк». Он в этом районе, близко. Во сколько Вы заканчиваете?

— В восемь.

— Буду ждать Вас у входа, Ева Сергеевна.

Что ж...