Глава 12. Моя/Чужая

Амир

Десять лет назад

Полуфинал.

Трибуны ревут. Лёд сверкает под софитами. Счёт 2:2, до конца второго периода три минуты.

Ищу её взглядом. Нахожу сразу. Четвёртый ряд. Голубой шарф моей команды на шее, волосы распущены. Рядом — Данила. Хмурый, со скрещёнными на груди руками. Его «Северные волки» вылетели на прошлой неделе, и он до сих пор злится.

Плевать на Данилу. Ева. Только Ева.

Три недели. Три недели мы вместе. Три недели поцелуев, от которых срывает крышу. Три недели её рук на моей коже, её дыхания у моего уха, её тихих стонов, когда я целую шею.

И ни разу мы не пошли дальше. Она не готова. Я жду.

Но, блядь, как же тяжело ждать.

Свисток на перерыв. Команда валит в раздевалку. Я направляюсь туда же, но у самого выхода со льда торможу, увидев, как Ева пробирается вниз по ступенькам. Расталкивает людей, почти бежит. Данила что-то кричит ей вслед, она не слушает.

Жду у прохода. Охранник косится, но молчит — знает меня.

Она выныривает из толпы. Щёки розовые, глаза блестят. Хватаю её за шарф и тяну к себе. Наши губы встречаются — жадно, горячо, голодно. Она цепляется за мою форму, приоткрывает рот, впуская мой язык. На трибунах вроде свистят и улюлюкают.

Похуй. Похуй на всех.

Отрываюсь от неё, тяжело дыша. У Евы зрачки огромные, губы припухшие.

— Эта победа будет для тебя, малыш.

Она улыбается. Хитро, словно у неё есть какой-то секрет.

— Тогда я тоже кое-что для тебя приготовила.

— Что?

Шепчет так тихо, что едва слышу сквозь рёв трибун.

— Сегодня ночью...

Кровь устремляется вниз. Разом. Вся.

— Ева...

— Выиграй, Сафин.

Разворачивается и идёт обратно к своему месту. Бёдра, обтянутые джинсами, покачиваются. Оглядывается через плечо, закусив губу.

Эта женщина меня убьёт...

Третий период проходит как в тумане. Тело работает на автомате: пас, бросок, силовой приём. В голове — только её шёпот. «Сегодня ночью».

Три недели ожидания. Три недели холодного душа и интенсивной работы правой руки. Три недели я раздевал её взглядом, почти не смея прикоснуться.

Сегодня.

Победная шайба влетает в ворота соперников за двадцать секунд до конца матча. Мой бросок. Трибуны взрываются.

Нахожу её в толпе. Мы встречаемся взглядами. Показываю на неё пальцем и говорю одними губами:

— Ты. Моя.

Она смеётся и кивает.

Моя.

Наши дни

Горячий чай обжигает язык. Сижу на подоконнике, смотрю, как Ева исчезает за углом коридора. Спина прямая, полы халата развеваются от быстрого шага.

Чужая.

Чужая теперь, блядь.

Из-за угла появляется Филипп. При костюмчике, как всегда. На лице — дежурная улыбка человека, который всем товарищ и никому не друг.

— О, капитан! — останавливается напротив. — Ну что, готов к финалу?

— К какому финалу? — не скрываю раздражения. — Я в больнице, если не заметил.

Филипп отмахивается.

— Да брось. Выпишут тебя. Всё под контролем.

— Чьим контролем?

— Моим, разумеется, — он улыбается шире. — Лично общаюсь с твоим лечащим врачом. Держу руку на пульсе.

Лично.

— В смысле — лично? — нервно дёргает меня.

— В прямом, — Филипп пожимает плечами. — Знаешь ли, Ева Сергеевна очень располагает к неформальному общению. Такая... — он делает паузу, будто подбирая слово, — ... как ледяное пламя. Ты не заметил?

И подмигивает по-ублюдски.

Лично, значит... Сука!

Скриплю зубами так, что челюсти сводит.

— Не лезь к ней.

В его глазах мелькает интерес. Хищный, острый.

— А что так? Я чего-то не знаю?

— Просто не лезь.

— Амир, Амир... — он качает головой, будто журит ребёнка. — Я ведь для команды стараюсь. Для тебя стараюсь. Ты же хочешь играть?

И так как я молчу, продолжает с видом проповедника:

— Контракт сам себя не продлит. А медицинские заключения — штука тонкая. Можно подать так, что ты герой, который восстановился. А можно — что ты элемент излишнего риска, который клубу не нужен.

Улыбается. Похлопывает меня по плечу.

— Отдыхай, капитан. Набирайся сил. Всё будет хорошо.

Уходит, насвистывая какую-то херню себе под нос.

Сжимаю кружку так, что пальцы белеют.

Вот же сука!

Нормально он стелет. Грамотно.

Курган в команде первый год. Пришёл вместе с новыми спонсорами, сразу начал всех строить. Улыбается, жмёт руки, не уставая повторять «Мы одна семья». А сам собирает досье на каждого. Кто бухает, кто дебоширит, у кого травмы, у кого проблемы с контрактом... Команда его терпеть не может. Но он — мост между нами и руководством. И все медицинские заключения идут через него. Он решает, что именно ляжет на стол директору. «Сафин восстанавливается, готов к игре» или «Сафин — это повышенный риск. Повторные сотрясения, нестабилен».

От этого прилизанного ублюдка зависит мой контракт. Моя карьера. Всё, ради чего я пахал столько лет.

И он лезет к Еве.

Рука дёргается. Чай выплёскивается на грудь и живот — горячий, обжигающий.

— Бля!

Футболка мокрая, кожа горит. Две медсестры, идущие мимо по коридору, оборачиваются и хихикают.

Срываюсь с подоконника, залетаю в палату. Рывком снимаю мокрую футболку и натягиваю толстовку. Провода холтера путаются. Дёргаю их и чуть не отрываю датчик.

Сажусь на кровать.

«Ева Сергеевна очень располагает к неформальному общению».

Сука.

«Ледяное пламя».

Он её так видит? Ледяным пламенем?

Что это за сравнение, твою ж мать?!

«Ты же хочешь играть, Амир?»

Угроза. Мягкая, вежливая, в обёртке заботы. Но угроза.

Дверь открывается без стука. Заходит Ева с фонариком в руке. Лицо, как всегда, отстранённое, профессионально спокойное.

— Проверю холтер и рефлексы, — говорит сухо.

— Давай, — отвечаю хриплым голосом.

А сам смотрю на неё волком.

Она подходит к кровати. Толстовка у меня расстёгнута, грудь голая. Датчики холтера белеют на коже, провода свисают. Её взгляд скользит по татуировкам. Быстро, почти незаметно. Но я вижу.

— Как голова? — спрашивает она с поддельным участием.

Или с неподдельным?

Пылая от гнева, я уже хреново разбираюсь в её интонациях.

— Болит.

— Где?

— Везде.

Достаёт фонарик, светит в глаза. Её пальцы касаются моего подбородка — холодные, сухие. Внутри что-то дёргается.

— Зрачки в норме. Тошнота?

— Нет.

— Головокружение?

— Нет.

Она проверяет датчики. Поправляет один на рёбрах. Её рука касается моей кожи. На секунду, не больше. Но этого хватает... Меня взрывает.

— Что у тебя с Филиппом?

Её рука замирает.

— Что? — смотрит на меня ошарашенно.

— Он сказал: вы общаетесь лично. Что это значит?

И тут же шок в её глазах сменяется холодом. Между нами мгновенно вырастает стена.

— Он — менеджер твоей команды. Я — твой врач. Мы обсуждаем твоё лечение, — говорит всё это спокойно, без выражения.

— И всё?

— И всё. Но это не твоё дело.

— Не моё? — злобно усмехаюсь.

Встаю. Она не отступает. Задрав подбородок, смотрит прямо в глаза.

— Не твоё, Амир. Моя личная жизнь тебя не касается.

— А как же муж? — несёт меня. — Он знает про Филиппа? Знает, что ты с бывшим женихом в палате наедине? — слова вылетают злые, ядовитые. — Или у него тоже неформальное общение на стороне?

Пощёчина. Резкая, звонкая.

Голова дёргается вбок. Щека горит.

В её глазах — ярость. Настоящая, живая. Впервые за всё время на лице нет маски.

— Ты... — голос срывается. — Ты ничего не знаешь о моей жизни. Ничего! Понял? Ты исчез из неё десять лет назад. И теперь моя жизнь тебя не касается!

Я исчез?

Я — исчез?!

— Это ты сбежала! — ору в ответ. — Ты! Без объяснений, без...

— Хватит!

Она разворачивается, идёт к двери. Распахивает её и... замирает на пороге.

— Холтер сниму вечером, — голос опять ровный.

Сука! Опять включила профессионала.

— Постарайся никуда не выходить, — добавляет она, и дверь захлопывается.

Стою посреди палаты. Щека горит от пощёчины. Кулаки сжаты.

«Ты исчез».

Что за бред? Это она ушла. Она оставила кольцо на столе. Она не отвечала на звонки. Я искал её месяцами.

Или... не искал?

Что я сделал тогда, десять лет назад?

Память услужливо подсовывает картинку: бутылка, вторая, третья. Злость. Обида. Желание забыть.

И я забыл. По крайней мере, мне так казалось. Но, судя по всему — нет.

Вот совершенно нет! Этих десяти лет словно и не было. Раны свежие, как будто вчера всё случилось, обида никуда не делась. И это давящее чувство нужды в ней снова заполняет меня до краёв.

А у неё — вымышленный муж и Курган с личным общением.

Бля... Убью обоих!